Умная колонка, или Как я с машиной за авторитет боролся

Вот говорят: искусственный ум. Дескать, теперь машина за тебя и подумает, и споет, и погоду до самого до градуса выложит. Умнее человека, говорят, сделалась. А я вам так скажу, братцы мои: ум-то у нее, может, и искусственный, а нахальство самое что ни на есть натуральное. И характер — прямо как у моей тещи покойной, царствие ей небесное.

Подарила мне дочка на именины колонку. Такую, знаете, черненькую, вроде банки из-под кофе, а внутри — голос. Женский, вежливый. Спросишь ее чего — она и ответит. Поставили на холодильник, воткнули в розетку. А как зовут ее — дочка сказала, да я, признаться, прослушал. Стал звать Клавой. Она вроде отзывается. Ну и ладно.

Сперва-то мы жили душа в душу.

«Клава, — говорю, — какая нынче погода?» А она: «В вашем районе плюс восемь, возможен дождь». И, доложу вам, ведь дождь-то и вправду пошел. Я аж проникся. Хожу по квартире гоголем, супруге объявляю: вот, Марья, культура в дом пришла. Теперь мы люди, можно сказать, современные. А Марья только фыркает — она эту Клаву сразу невзлюбила. Женское, я так понимаю, соперничество.

А дальше — началось.

Спрашиваю я ее раз, чтоб, значит, ум показать: «Клава, а сколько будет от Москвы до Ленинграда километров?» Это я нарочно, с подковыркой — проверить машину на прочность. А она мне культурненько так: «Города Ленинград на карте не значится. Возможно, вы имели в виду Санкт-Петербург?»

Вот тут меня, братцы, и укололо. Это что же выходит — я, значит, отсталый элемент? Я, может, в этом Ленинграде срочную служил, а какая-то банка из-под кофе будет меня географии учить? Обидно.

Стал я с ней, прямо скажем, воевать.

Задаю вопросы позаковыристей. Про политику ее пытаю, про смысл жизни, про то, будет ли к пятнице подорожание на гречку. А она, зараза, на все один ответ: «Извините, я пока не умею на это отвечать, но я учусь». Учится она! А я, спрашивается, не учусь? Я вон полжизни учусь, а справку в поликлинике все одно получить не могу.

И вот, между делом, была у меня одна забота. Личная. Деликатная, я бы сказал.

Стал я, понимаете, помаленьку лысеть. Не то чтоб совсем, а так — сверху пошло редеть, будто снег по весне. Неприятно. И надумал я у Клавы по-тихому совета спросить — благо, никого в кухне не было. «Клава, — говорю шепотом, — какое есть хорошее средство от облысения?» И она, добрая душа, давай мне перечислять: и репейное масло, и настойку какую-то, и втирание. Я слушаю, на ус мотаю. Спасибо, думаю, хоть в чем-то от тебя польза.

Ну, а в субботу нагрянули гости.

Свояк с супругой да сосед Пал Палыч с нижнего этажа — человек ехидный, все норовит меня уколоть. Сели, значит, за стол. И решил я — дай, думаю, форсану. Покажу свою технику. Пущай знают, с кем дело имеют.

«А вот, — говорю небрежно, — у меня, товарищи дорогие, машина имеется. Умная. Что хочешь исполнит, только прикажи». И к колонке оборачиваюсь, руку эдак с барством выставил.

«Клава! Расскажи-ка гостям анекдот повеселее».

Замолчали все. Ждут. И Пал Палыч, гад, ухмыляется — не верит.

А Клава помолчала секундочку, лампочкой своей мигнула — да как выдаст на всю кухню бодрым таким голосом:

«Продолжаю поиск. По вашему прошлому запросу «средство от облысения» я нашла еще двенадцать способов. Начать с луковой маски?»

Тишина. Гробовая.

Потом свояк крякнул. Пал Палыч — тот прямо в салат уткнулся, трясется весь, будто его лихорадка бьет. Супруга моя губы поджала, но вижу — довольная, аж светится. А я сижу красный, как та гречка, которая к пятнице подорожала, и рукой темечко свое прикрываю.

Выдернул я ее из розетки. Тут же, при всех. С мясом.

«Все, — говорю, — Марья. Отвоевалась машина. Нету больше культуры в доме».

А Марья мне вечером, когда гости разошлись, и говорит: «Зря ты, Вась. Хорошая колонка. Честная. Не то что некоторые — в глаза одно, а за спиной лысину прячут».

Вот и пойми ты этих женщин. И этих машин. Один искусственный ум, а разоблачает почище прокурора.

Включил я ее обратно. Пущай стоит. Только теперь — как чего личное спросить надо — я в чулан ухожу. К ведрам. Там она меня не слышит. Там я сам себе хозяин.