Лента контента

Ветер нельзя удержать в кулаке — это знает всякий сопляк. А Тобир держал. Вязал его в пеньковую веревку узлом, тугим, как совесть, и продавал рыбакам.

Соляная коса торчала в море длинным кривым пальцем, вся в белых лужах, где выпаривали соль, и в скрипучих мостках. Люди там жили морем и с моря же кормились: салака, угорь, крабы с синими клешнями. А чтобы выйти в море и вернуться, нужен был ветер. Правильный. Не тот, что налетит когда вздумается, а тот, что купишь.

Ветер продавал Тобир.

Ремесло звалось узловязанием, и передавалось оно не по крови, а по слуху — учитель должен был услышать в ученике то самое. Что «то самое» — никто толком не объяснял. Тобир, когда его брали мальчишкой, тоже не понял. Понял позже, когда старый Мигуль вложил ему в руки первую веревку и сказал: слушай ветер, потом хватай.

Ветер надо было поймать за хвост в тот короткий миг, когда он меняется — с берегового на морской, с утреннего на дневной. В этот миг он делался мягкий, растерянный, как человек спросонья. Тобир хватал его, наматывал на кулак и вязал. Узел за узлом. И с каждым узлом из груди у него выходил вздох — долгий, до самого дна легких, — а вместе со вздохом уходил кусок жизни.

Это и была цена. Ветер отдает свою силу, а человек — свое дыхание, то, что ему отмерено. Узловязы старели не по годам. Тобиру было тридцать пять, а выглядел он на все шестьдесят: седой, с руками как корни, с лицом, по которому ходили ветра всего побережья. Зато на Соляной косе за десять лет утонула одна лодка. Одна. В соседних селах, где ветер не покупали, — считали по пальцам обеих рук каждую зиму.

Тобир не роптал. Годы — они как соль: сегодня есть, завтра высохли. Он привык.

В то лето пришла беда с моря, а не с неба. Рыбаки ушли на дальнюю банку — большим ходом, восемь лодок, весь молодой народ косы. Ушли по хорошей воде, с двумя узлами доброго бриза, что Тобир навязал им поутру. А к полудню небо на закате налилось той свинцовой синевой, от которой у старых моряков ноют старые кости.

Шторм. Большой. Он шел на банку, прямо на лодки, и лодки его не видели — им мешал горб острова.

— Верни их, — сказала Тобиру Хая.

Хая держала соляную варницу, была вдовой и матерью двоих, что ушли на той банке. Она не кричала, не цеплялась за рукав. Просто стояла и смотрела, и от этого было хуже, чем от крика.

— Ветром не вернешь, — сказал Тобир. — Ветром только гонишь. Чтоб вернуть, надо им навстречу задуть, против шторма. А это не бриз, Хая. Это встречный шквал.

— Так задуй.

Тобир молчал. Он знал арифметику своего ремесла лучше всех на косе. Бриз — это выдох. Крепкий ветер — год. А встречный шквал, чтобы переспорить настоящий шторм, чтобы толкнуть восемь тяжелых лодок домой через встречную волну, — это не год. Это все, что у него осталось. Он давно уже был должником у собственных легких.

Он посмотрел на варницу, на белые лужи, на мостки, где играли чужие дети — те, что не ушли на банку, потому что малы. Он вспомнил Мигуля, который умер прямо за вязанием: навязал бурю, отогнавшую пиратский когг, и осел на песок с пустой грудью и очень спокойным лицом.

Значит, вот оно. Вот его «то самое».

— Идем на оконечность, — сказал он Хае. — Там ветер меняется. Оттуда достанет.

Они дошли до самого края косы, где земля кончалась и начиналась одна вода. Тобир снял рубаху — не для красоты, а чтоб не мешала груди. Встал лицом к морю. Дождался того мига — он всегда его чуял, как чуют переломную минуту в болезни, — когда предгрозовой ветер запнулся, сбился, повернул.

И схватил его.

Ветер попался большой, злой, полный будущего шторма. Тобир намотал его на оба кулака и начал вязать. Первый узел — выдох. Второй — и грудь заныла. Третий — перед глазами поплыли белые соляные пятна, ноги ослабли. Он вязал дальше. Пятый, шестой. Каждый узел вытягивал из него годы, которых у него уже не было, — и он платил вперед, в долг, тем, чего не вернуть.

Хая держала его за плечи, чтоб не упал.

— Хватит, — шептала она. — Тобир, хватит, довольно.

— Еще один, — прохрипел он. — Восемь лодок. Восемь. По узлу на лодку.

Он навязал восемь. На восьмом узле веревка в его руках ожила, забилась, загудела, как натянутая струна, — в ней сидел готовый развернуться встречный ветер, ровно тот, что нужен. Тобир поднял ее над головой и разом развязал все узлы.

Ветер вырвался.

Он ударил в море напротив шторма, лоб в лоб, и погнал волну обратно, к банке, под корму восьми лодок. Море вскипело белым. А Тобир опустился на песок — медленно, будто садился отдохнуть, — и грудь его была пуста и легка, совсем легка, как высохшая соляная лужа.

Лодки вернулись все восемь. Потрепанные, с рваными парусами, но все. Молодые парни выскакивали на мостки, целовали землю, обнимали матерей. Сыновья Хаи были живы.

Тобира похоронили на самой оконечности косы, лицом к морю. Веревку положили рядом — ту самую, развязанную. Говорят, в ветреные дни она сама завязывается в узел. Один-единственный. Ровный, тугой, как совесть.

А когда молодая жена рыбака слышит в этом узле тихий, долгий вздох — она знает: пора мужу возвращаться. И встречный ветер уже поднимается. Бесплатно. За всех вперед заплачено.

В деревне Тихвы дети перестали спать.

Сначала думали — черви, глисты, дурная вода. Поили полынью, вешали над колыбелями обереги из рябины. Не помогло. Потом решили — порча, и позвали бабку с того берега, а бабка одну ночь просидела над спящим мальчонкой, а под утро собрала узелок и ушла, не взяв денег. Сказала только: «Тут вам не по мне. Зовите ловчиху».

Ловчиху звали Одда.

Она пришла на третий день, пешком, с неводом через плечо. Невод был старый, вязанный не из пеньки, а из чего-то серого и тонкого, что переливалось на свету, будто паутина в росе. Люди косились. Ловчих не любят — не потому, что они плохие, а потому, что рядом с ними всегда вспоминаешь: у каждого дома есть чердак, и на чердаке — то, о чем не говорят.

— Покажите озеро, — сказала Одда вместо «здравствуйте».

Озеро было черное. Не темное — именно черное, как деготь, как дыра в земле, и камыш по краю рос густой, выше человека, и в этом камыше что-то жило. Не рыба. Не птица. Что-то, что шевелилось, когда на него не смотришь, и замирало, стоит обернуться.

— Давно оно такое? — спросила она.

— С весны, — ответил староста. — С той поры, как обмелело да зацвело. Мы думали...

— Не думайте. Думать тут вредно.

Она объяснила коротко, без жалости, потому что жалость только все портит. Кошмары не приходят к детям из головы. Они заводятся снаружи — в стоячей воде, в гнилом камыше, в местах, где земля забыла, как дышать. По ночам вылупляются, ползут в теплые дома и садятся спящим на грудь: мокрые, тяжелые, безглазые. Ребенок не просыпается — ребенок тонет во сне и наутро встает серым, пустым, без единой мысли, кроме страха.

— И ты их убьешь? — спросил кто-то с надеждой.

— Их нельзя убить. Их можно только вынуть. И унести.

— Куда?

Одда посмотрела на него так, что он больше не спрашивал.

В себе. Вот куда. Пойманный кошмар нельзя выпустить обратно в воду — там он пустит корни и родит десяток новых. Нельзя сжечь — горит только тело, а страх остается дымом и лезет в первое попавшееся горло. Ловчиха берет его неводом и запирает в единственном месте, откуда он не вырвется, — в собственной голове.

Одда носила в себе сто девятнадцать чужих ночей. Она давно перестала спать без снов; каждую ночь ей снились чужие ужасы, отработанные, чужих деревень, чужих детей: горящие куклы, отцы с волчьими ртами, лестницы в никуда, вода, вода, вода. Она к ним притерпелась. Как мельник — к белой пыли в легких. Ремесло.

Работала она в темноте.

Первую ночь взяла в доме кузнеца — там девочка лет пяти лежала под мокрой тварью, тонкой, как медуза, дышала через раз. Одда набросила невод — серое переливчатое полотно легло на кошмар, — и потянула. Тварь визгнула беззвучно, детский лоб разгладился, девочка глубоко, свободно вздохнула. А Одда сложила добычу в себя и стала на ночь тяжелее.

Вторую ночь — в доме бортника. Третью — у вдовы-ткачихи. К пятой в деревне снова начали спать, и люди повеселели, стали оставлять ловчихе на пороге хлеб, яйца, кринку молока. Она брала. Не из благодарности — просто тело свое надо кормить, раз уж в нем теперь живет целая деревня страхов.

Оставался один дом.

Самый дальний, у околицы. Там жил мальчик, Явор, семи лет, один со старым дедом, — мать померла зимой родами, ребенок вышел мертвый, а женщина за ним следом. И вот к этому Явору приходил кошмар, которого Одда за двадцать лет ремесла не встречала.

Она поняла это, едва вошла.

Тварь на груди мальчика была не безглазая. У нее было лицо. Женское, красивое, с добрыми глазами — и в этом-то весь ужас, потому что рот у лица открывался слишком широко, шире, чем может человек, и оттуда тянуло могильным холодом. Мальчик во сне звал: «мама, мамочка», — и тянулся к твари, обнимал ее, а она обнимала в ответ, и с каждым объятием из ребенка уходила капля жизни.

Это был не просто кошмар. Это была тоска, отросшая до чудовища. Мальчик так хотел мать, что выманил из черной воды то, что притворилось ею, и теперь не отдавал.

Одда занесла невод. И остановилась.

Потому что она знала правило, старое, как само ремесло, и оно было такое: если вынешь у ребенка кошмар, а взамен не дашь ничего — на пустое место придет новый, злее прежнего. Обычный кошмар выдергиваешь просто. А такой, сросшийся с любовью, надо заменить. Дать взамен другой сон. Настоящий, теплый, живой. Свой.

У Одды был один такой.

Один-единственный за всю выжженную бессонную жизнь. Она хранила его на самом дне, за всеми ста девятнадцатью ужасами, и доставала редко, только когда становилось совсем невмоготу: мать, ее собственная мать, молодая, живая, наклоняется над колыбелью и поет — без слов, просто «а-а-а, а-а-а», — и пахнет от нее теплым хлебом и дождем. Одда не помнила ее лица наяву. Только в этом сне. Только здесь мать еще была.

Если отдать сон мальчику — она его забудет. Совсем. Останется дырка на месте, где мать.

Явор во сне заплакал. Тварь сжала объятия крепче, и на детском лице проступила синева.

— Ах ты ж, — прошептала Одда. — Ну что ж ты, дурачок.

Она набросила невод. Потянула. Лже-мать завизжала, вцепилась в мальчика когтями — те, что притворялись пальцами, — и Одда тянула, тянула, чувствуя, как тварь рвется из детских рук, а мальчик кричит во сне, не отдает, обнимает пустоту, которая была его матерью. И тогда Одда сделала то, что делают ловчихи раз в жизни, а некоторые не делают никогда.

Она разжала руку на дне себя.

Достала свой единственный теплый сон — мать, колыбельную, запах хлеба и дождя — и вложила его мальчику в раскрытые пустые ладони. Мягко. Как кладут младенца.

Явор перестал кричать. Пальцы его сомкнулись на чем-то теплом. Лицо разгладилось. Он вздохнул — глубоко, спокойно, по-детски — и улыбнулся во сне, потому что теперь к нему наклонялась мать и пела без слов: «а-а-а, а-а-а».

Только мать была уже не Оддина.

А кошмар с чужим лицом бился в ее сером неводе, и она сложила его к остальным — сто двадцатым.

Утром деревня спала. Вся, целиком, впервые за полгода. Одда шла по росе к околице, невод через плечо, и пыталась вспомнить лицо матери — и не могла. Пусто. Ровно. Как гладь черного озера в безветрие. Была мать. Пела. Пахла хлебом. А какая — забыла.

На плетне сидел рыжий деревенский кот, щурился на солнце. Одда остановилась, потрепала его за ухом. Кот заурчал.

— Хоть ты помнишь, как это — когда тепло? — спросила она.

Кот не ответил. Коты вообще молчат про важное.

Одда закинула невод поудобнее и пошла дальше — туда, где очередная деревня еще не знала, что не спит, и где для нее, ловчихи, найдется работа и краюха хлеба. Хлеба. От слова повеяло чем-то — теплым, дождливым, почти вспомнившимся, — и тут же угасло.

Она не оглянулась. Ловчихи не оглядываются. Позади только то, что уже унесено.

Игорь Пташук уснул в маршрутке номер сто двенадцать.

Это, вообще-то, был подвиг. В минской маршрутке в час пик уснуть — все равно что задремать в бетономешалке. Но Игорь третью ночь сводил квартальный отчет, глаза слипались сами, и он уронил голову на портфель, где лежали распечатки, флешка и надкусанный с утра сырок «Дружба».

Последнее, что он подумал: не проехать бы «Уручье».

Проснулся он от того, что портфель ткнул его в подбородок. Тряска. Скрип. Запах кожи, лошадиного пота и почему-то — воска. Игорь открыл глаза.

Карета.

Настоящая. Деревянная, с окошком без стекла, за которым проплывал не проспект Независимости, а холмы, поля и вдалеке — замок. Не «замок» в смысле новостройки с башенками. Замок в смысле замок.

Напротив сидел толстый человек в бархате и разглядывал Игоря с брезгливой надеждой. Как разглядывают сантехника, которого вызвали к засору, но который пришел в дырявых носках.

— Ты и есть мастер счетных палочек из-за грани? — спросил толстый. — Призванный?

— Я бухгалтер, — сказал Игорь автоматически. И только потом сообразил, что вопрос — за гранью нормального. — Простите. Где я?

Толстого звали граф Обертин, и был он казначеем королевства, чье название Игорь так и не запомнил — что-то на «-дорн». А призвали Игоря по древнему обряду, который отчаявшиеся казначеи проводят, когда цифры перестают сходиться, а голова — держаться на плечах. Буквально. Предыдущего казначея, объяснил Обертин, укоротили на эту самую голову за то, что казна пуста, а куда делось золото — неизвестно.

— Восточный тракт, — сказал граф и вытер лоб платком. — Королева три года платит за дорогу к восточным рудникам. Огромные деньги. Дорога строится. Мастера-дорожники клянутся. А золото уходит, как вода в песок, и рудники все так же не соединены. Найди, куда течет. Или, — он посмотрел на шею Игоря, — обряд призовет кого-нибудь еще.

Игорь поправил очки.

В груди было пусто и звонко, как в пустом холодильнике. Он должен был испугаться сильнее. Наверное, страх еще ехал следом, застрял в маршрутке. Пока приехал только профессиональный рефлекс.

— Покажите книги, — сказал Игорь.

Книг было много. Толстенные, в телячьей коже, с записями, которые вели красивым почерком с завитушками. Игорь листал их при свече в холодной башне, и первое, что он понял: местные бухгалтеры — художники. Каждая страница как икона. А второе, что он понял чуть погодя, — художники они и есть. Рисуют.

Потому что здесь не знали двойной записи.

Вот в чем была вся штука. У них была одна колонка. Пришло — записали. Ушло — записали. И ни одна запись не была связана с другой. Ты мог написать «выдано на дорогу — тысяча золотых» — и это никак, ничем, нигде не сцеплялось с тем, было ли что-то на эту тысячу построено. Одинокие цифры, болтающиеся в пустоте. Рай для вора.

Игорь достал телефон.

Сеть, разумеется, сдохла. Батарея дышала на ладан. Но калькулятор — простой, тупой, встроенный калькулятор — работал. И в тот момент эта светящаяся стекляшка в холодной башне была могущественнее любого здешнего волшебства.

— Мне нужны, — сказал он Обертину наутро, — не эти книги. Мне нужны все расписки. Каждая. От каждого мастера, купца, возчика. И мне нужно две колонки. Всегда две.

— Зачем две?

— Затем, граф, что деньги не исчезают. Деньги переходят. Если у меня в одном месте убыло, значит, где-то прибыло. Если не прибыло нигде — значит, кто-то это «где-то» прячет. Дебет должен сойтись с кредитом. Всегда. Хоть ты тресни.

Граф смотрел на него, как деревня Кремни смотрела бы на человека, объяснившего им электричество.

Две недели Игорь строил то, чего в этом мире не было: систему.

Он завел вторую колонку. Он сцепил каждую выплату с приходом — где камень, где телега, где рабочие дни. Он заставил дорожных мастеров расписываться за каждый воз щебня. Он, минский бухгалтер, боявшийся налоговой, — впервые в жизни был налоговой. И это, к своему стыду, ему нравилось.

Цифры начали говорить.

Они говорили простую вещь. За три года на Восточный тракт ушло золота на дорогу длиной в сто верст. А дороги было построено — верст на двадцать. Причем хорошей, честной дороги. Остальные восемьдесят верст существовали только в книгах. На бумаге ехали телеги, махали кирками рабочие, ложился камень. В жизни там был лес.

Восемьдесят верст воздуха, за которые платили как за камень.

— И кто? — прошептал Обертин, когда Игорь показал ему две сведенные колонки и разницу между ними, жирную, как приговор.

Вот тут Игорь и струхнул по-настоящему. Потому что все нити — все расписки, все печати на пустых поставках — вели к одному человеку. К смотрителю Восточного тракта. А смотрителем Восточного тракта был родной брат королевы.

В груди у Игоря опять сделалось звонко и пусто. Только теперь он понял, что это не пустота холодильника. Это пустота лифтовой шахты, в которую он заглянул.

— Обертин, — сказал он тихо. — Предыдущего казначея за что укоротили?

Граф не ответил. И это был ответ.

Королеву Игорь увидел один раз. Молодая, усталая, с глазами человека, который давно подозревает, но боится узнать. Она выслушала. Смотрела не на золото — на две колонки. На дебет и кредит. На простую, тупую, несокрушимую логику: если здесь убыло, а там не прибыло, значит, кто-то держит разницу в кармане.

— Мой брат, — сказала она наконец. Не вопрос.

— Цифры не знают, чей он брат, ваше величество, — сказал Игорь. — Цифрам все равно. В этом их... — он поискал слово, — их милосердие. Они не мстят. Они просто не сходятся.

Брата взяли под стражу тем же вечером. Тихо. Без крови — королева не захотела крови, захотела возврата. Восемьдесят верст воздуха обернулись в казну золотом с процентами и заложенными поместьями.

Игорю дали кошель, теплую комнату и, что дороже, — оставили голову на плечах.

[Так системных окон здесь не бывает, но если бы были, в одном стояло бы: репутация выросла, а вместе с ней и число тех, кто хочет тебя видеть мертвым.]

Последнее — он придумал сам, ночью, глядя на догорающую свечу. Потому что мир, где двойная запись — откровение, это мир, где еще очень много восьмидесятиверстных дорог из воздуха. И очень много людей, которым удобно, чтобы дебет никогда не встречался с кредитом.

На рассвете к нему постучал незнакомый купец. Поклонился ровно. И положил на стол книгу — толстую, в телячьей коже, с красивым почерком.

— Вольный город Тарн, — сказал он вкрадчиво. — У нас, мастер, тоже цифры не сходятся. Мы заплатим втрое. Только... — он замялся, — только у нас все немного сложнее. У нас не брат королевы. У нас — весь городской совет.

Игорь посмотрел на дохлый телефон. На кошель. На свою пока еще целую шею.

Потом придвинул книгу и открыл первую страницу.

— Свечу принесите, — сказал он. — И расписки. Все.

Сырок «Дружба» так и остался надкусанным в портфеле, где-то между этим миром и маршруткой сто двенадцать. Игорь про него больше не вспоминал. Некогда было. Дебет с кредитом сами себя не сведут.

Гараж номер сорок два пах бензином, старым войлоком и той особой зимней сыростью, которая пробирает до костей даже сквозь ватник. Толик сидел на перевернутом ящике из-под тушенки и смотрел на разобранный редуктор так, будто тот был ему что-то должен.

А он и был должен. Полбатона времени и три матерных слова, если считать по-честному.

За окном — минус двадцать, Череповец, вторник. Обычная жизнь наладчика станков с ЧПУ, которого выперли в отпуск за свой счет, потому что цех встал. Толик двадцать два года чинил железо, которое умнее половины начальства, и знал одну вещь твердо: любая машина ломается в самом тупом месте. Не там, где сложно. Там, где лень было закрутить как следует.

Он потянулся за паяльником. И тут гараж мигнул.

Не свет мигнул — гараж. Целиком. Как картинка на старом телевизоре, когда по крыше пройдется кот.

Темнота.

Потом Толик обнаружил, что сидит на том же ящике, только ящика нет, а есть холодный каменный пол, и вокруг не гараж, а что-то вроде мастерской — но такой, какую строил бы человек, никогда не видевший болгарки. Стены из тесаного камня, факелы (настоящие, чадящие, и от этого сразу першило в горле), а посреди всего этого — механизм. Здоровенный. С человека ростом, из бронзы и чего-то, отсвечивающего зеленым, весь в шестернях, застывший в позе, будто его выключили на полушаге.

Перед глазами повисла табличка. Прямо в воздухе, честное слово.

[Инициализация... Обнаружен Наладчик. Наконец-то.]
[Уровень 1. Смекалка: 8. Руки: 9. Терпение: 3.]

— Ну терпение вы мне занизили, — сказал Толик вслух. Голос сел, но не дрожал. Двадцать два года у станка приучают не дергаться, когда что-то идет не по плану. — Хотя, если честно, справедливо.

Из-за механизма вышел мужик. Не мужик — дед. Борода до пояса, балахон, посох, вся положенная волшебная амуниция. Смотрел он на Толика с такой надеждой, с какой мастер смотрит на приехавшего наконец сервисника.

— Ты Наладчик, — сказал дед. Не спросил.

— Я Анатолий. Наладчик — это по трудовой.

— Голем Стражи Ворот встал три дня назад. — Дед пропустил шутку мимо ушей, как все заказчики. — Городские маги не могут его запустить. Ритуалы не помогают. Жертвы не помогают. Танцы...

— Танцы обычно не помогают, да.

— А пророчество говорит: придет тот, кто чинит железных слуг не молитвой, а руками. — Дед развел ладонями. — И вот пришел ты.

Толик встал. Колени хрустнули — привет из родного мира. Обошел голема кругом, как обходил бы любой незнакомый агрегат: не трогая, а слушая. Присматриваясь. Где потеки, где нагар, где стерлось.

— И что маги ваши делали?

— Возносили силу через сердечный кристалл. — Дед ткнул посохом в зеленую штуку в груди голема. — Он должен светиться. Не светится.

— А до этого светился?

— Тысячу лет.

— И встал сам по себе?

Дед замялся. И вот тут-то Толик и почуял знакомое. Так заказчики мнутся всегда, когда станок встал не сам, а потому что кто-то полез внутрь пьяными руками.

— Мальчишка-подмастерье, — вздохнул дед. — Уронил в него... нечто.

— Показывай, где щели.

Дальше была работа. Обычная, руками, при свете чадящего факела, который Толик заставил деда держать под нужным углом («Левее. Еще левее. Дед, ты фонарь или молиться пришел?»). Он снял бронзовую пластину — крепления оказались на защелках, до смешного знакомых, будто кто-то содрал их с автомобильного бампера. Сунул руку в нутро голема, туда, где переплетались шестерни тоньше волоса.

[Навык «Диагностика на ощупь» освоен. +1 к Рукам.]

Пальцы нашли это сразу. Между двумя главными шестернями — застрявший обломок. Гладкий, костяной. Заклинило намертво, и вся эта тысячелетняя махина не могла провернуться из-за ерунды размером с фалангу пальца.

— Нашел твою тысячу лет, — сказал Толик. — Клин. Мелочь. Все как всегда — ломается там, где тупо, а не там, где сложно.

Вытащить обломок оказалось нельзя — сидел глубже, чем лезла рука, а разбирать всего голема значило провозиться неделю. И вот тут двадцать два года у станка сделали то, чего не сделала бы вся магия города.

Толик попросил деда принести воск. Теплый воск, каким запечатывают свитки. Слепил из проволоки — нашлась в поясной сумке, всегда с собой, наладчик без проволоки не наладчик — крючок, обмакнул кончик в воск. Подвел к обломку. Прижал. Подождал, пока схватится.

— Ты его... приклеиваешь? — прошептал дед.

— Я его вынимаю. Как серу из уха, только страшнее.

Обломок вышел с тихим щелчком. Шестерни, освободившись, дрогнули. Кристалл в груди голема моргнул — раз, другой — и налился ровным зеленым светом, от которого по всей мастерской пошло тепло, будто включили батарею после долгой зимы.

[Задание «Оживить Стража» выполнено.]
[Уровень 3. Репутация в Нижнем Городе: Легенда с гаечным ключом.]
[Внимание: активирован интерес Гильдии Магов. Не все рады.]

Голем повернул к Толику бронзовую голову. Медленно. И — Толик мог поклясться — кивнул. Уважительно, как кивают мастеру мастера.

Дед плакал. По-настоящему, в бороду.

— Тысячу лет, — бормотал он. — Тысячу лет мы молились, а надо было...

— Надо было позвать того, кто не боится сунуть руку внутрь, — сказал Толик и вытер ладони об штаны. Штаны были домашние, растянутые, с дыркой на колене. В них он и попал сюда. — Слушай, дед. Домой-то меня как?

Дед перестал плакать. Посмотрел в сторону — виновато. Так смотрят, когда счет за работу оказывается больше обещанного.

— Понимаешь, Наладчик... Голем ты запустил. А обратный портал питается от того же кристалла. И теперь голем никого не выпустит, пока... — дед сглотнул, — пока в городе есть хоть один сломанный механизм. А их у нас, знаешь...

За стеной, где-то в глубине каменного города, тоскливо, с надрывом заскрежетало что-то большое и явно неисправное.

Толик закрыл глаза. Досчитал до трех — терпение три, помните.

— Проволоки много у вас тут? — спросил он.

— Сколько унесешь.

— Тогда веди. И воск захвати. Похоже, отпуск за свой счет затягивается.

Морозилка не открывалась третьи сутки.

Зинаида Петровна — пятый этаж, панелька на Гайве, халат в подсолнухах — стояла над душой и причитала. Там пельмени на зиму. Там внуки. Там, если по-честному, еще и палтус, который она берегла к Новому году, хотя Новый год был в июне, а сейчас октябрь, но кто ее, Зинаиду Петровну, считал.

Валера кивал.

Он всегда кивал. За двадцать лет ремонта бытовой техники он усвоил одну простую, почти священную вещь: клиент платит не за компрессор. Клиент платит за то, что его выслушали. Компрессор — это так, приложение.

— «Норд», девяносто седьмой, — сказал он, ковыряясь за задней стенкой. — Он старше моей дочери, Зинаида Петровна. У него фреон уже, считай, ушел в отпуск и не вернулся.

— А починишь?

— Погляжу.

Он сунул руку в темное, пахнущее старым инеем нутро — проверить испаритель на ощупь. Пальцы обожгло холодом. Нормально, рабочий момент. Потом холод стал не таким, как обычно. Не «зябко», а — тянет. Будто там, за трубкой испарителя, кто-то ухватил его за ладонь и потащил.

Валера дернулся. Поздно.

Снег.

Он стоял по колено в снегу под небом цвета несвежего молока, в руке все еще сжимая гаечный ключ на тринадцать, и вокруг — ни Зинаиды Петровны, ни панельки, ни пельменей. Горы. Темная стена леса. И люди в шкурах, которые смотрели на него так, как в Перми смотрят на человека, вышедшего из горящего трансформатора: с ужасом пополам с надеждой.

— Ледяной пришел, — прошелестело в толпе. — Из старого сундука. Как обещано.

Валера открыл рот. Закрыл.

Перед глазами вспыхнуло — прямо в воздухе, полупрозрачное, как ценник в супермаркете:

[Добро пожаловать, Носитель. Уровень 1. Ремесло: Холод — 1. Тепло вокруг тебя послушно. Научись просить у него меньше.]

— Ага, — сказал Валера вслух. — Ясно. Отпуск не оформлял, а уже уехал.

Мужик в самой богатой шкуре — бляха на груди, борода лопатой, глаза умные и злые — шагнул вперед. Назвался Гурдом. Староста, стало быть. И объяснил, коротко, без предисловий, потому что у них тут все разговоры короткие, зима длинная.

Ледяной приходит раз в три поколения. Из старого сундука — так они называли всякую древнюю рухлядь, а «Норд» с его облезлой эмалью и правда тянул на священную реликвию. Ледяной должен спасти деревню Кремни от Жара. А Жар — это не метафора. Это тварь. Огромная, как электричка, живущая в теплой пещере под горой, и раз в год выходящая слизывать деревню целиком, вместе с домами и скотиной.

— Обычно тварь морозом бьют, — сказал Гурд. — Ты же Ледяной. Ты же холод носишь.

Валера посмотрел на свой ключ на тринадцать.

Морозом. Ну да. Конечно. У человека, который двадцать лет заправлял фреон и слушал, как воет умирающий компрессор, целый арсенал холода. Целый один арсенал.

— Слушай, Гурд. Я тебе честно. Молний из пальцев не пущу. Я не колдун. Я — мастер по холодильному оборудованию. Разница как между попом и электриком.

Гурд не понял ни слова. Но взгляд у него сделался такой, будто электрик как раз в этот момент сообщил, что света не будет до весны.

Первую ночь Валера не спал.

Лежал на шкурах в дымной избе, слушал, как трещит мороз в стенах, и думал не про магию. Про теплообмен думал. Про то, чему его учили в ПТУ имени какого-то, дай бог памяти, съезда, и что он потом двадцать лет применял руками. Тепло всегда течет от горячего к холодному. Всегда. Хоть ты тресни. Холод — это не вещь. Холод — это когда ты у чего-то забрал тепло и увел в другое место.

А тварь — горячая. Тварь живет в теплой пещере.

Валера сел на шкурах.

— Гурд. А пещера ихняя — она откуда греется?

Грелась она, как выяснилось, от подземного источника. Горячая вода, пар, вечное лето под камнем. Тварь там нежилась, как кот на батарее, и оттого была сильной. Оттого ее и морозом не взять — она из тепла черпала быстрее, чем любой Ледяной успевал забрать.

Вот оно.

Валера всю жизнь боролся не с холодом. Он боролся с притоком тепла. Плохо утепленная камера, дырявая дверца, забитый капилляр — все это про одно: тепло лезет туда, где ему не рады. И побеждает не тот, кто дует холодом. Побеждает тот, кто перекрывает приток.

— Мне не тварь надо морозить, — сказал он в темноту. — Мне источник надо перекрыть.

[Ремесло: Холод — 2. Ты понял главное: холода не бывает. Бывает украденное тепло.]

Три дня деревня носила камни.

Валера руководил — и, черт возьми, впервые за много лет чувствовал себя на своем месте. Он не махал посохом. Он строил. Плотину на горячем ручье выше пещеры. Отвод — деревянным желобом, обмазанным глиной, — в сторону, в дальнее ущелье, где вода уходила под снег и остывала. Он объяснял мужикам про уклон и про то, что вода дура, всегда течет вниз, и надо просто показать ей, куда именно вниз.

Он работал ключом на тринадцать. Единственным своим инструментом из того мира. Подтягивал деревянные клинья, будто болты. Мужики смотрели на блестящую железяку как на жезл.

— Это ключ, — честно говорил Валера. — На тринадцать.

— Жезл На-Тринадцать, — благоговейно повторял Гурд.

К утру четвертого дня горячий источник, лишенный своего ручья, начал остывать. Пар над горой поредел. А потом из пещеры раздался рев — низкий, обиженный, как холодильник, у которого выдернули вилку.

Тварь вышла на снег.

Валера видел ее всего секунду — тушу, от которой валил пар, глаза как две конфорки, — и понял, что вблизи она куда страшнее электрички. Мужики с копьями подались назад. Тут любая смекалка кончается, и начинается очень простой вопрос: успеешь убежать или нет.

Но тварь на снегу без своей теплой пещеры была как рыба, вынутая на лед. Каждый шаг забирал у нее тепло. Она грелась изнутри — а грелка кончилась. Валера смотрел, как ее движения тяжелеют, как пар делается реже, как конфорки в глазах гаснут до углей.

Термодинамика, детка. Тепло течет от горячего к холодному. Всегда.

Она упала в сотне шагов от плотины. Не от копья. От холода, который никто не насылал, — который просто был. Валера ей ничего не «наморозил». Он всего лишь отобрал теплую комнату.

[Уровень 3. Ремесло: Холод — 4. Новый навык: Перекрыть Приток. Репутация: Кремни — обожают. Внимание: тебя заметили не только они.]

Последняя строчка Валере не понравилась.

Гурд встал перед ним на колено прямо в снег и протянул старую медную полосу — местную их корону, гнутую, с одной вмятиной. Ледяной, мол, теперь твой над нами. Правь.

Валера почесал в затылке ключом на тринадцать.

— Слушай, Гурд. Корона — это хорошо. Но у меня там, в старом сундуке, клиентка осталась. Зинаида Петровна. Пельмени пропадают.

Гурд не понял. Опять. Но кивнул — они тут все научились кивать, как Валера.

А вечером, когда деревня пила что-то мутное и хмельное за здоровье Ледяного, к костру подошел чужой. В плаще не из шкур — из ткани, дорогой, южной. Поклонился ровно настолько, насколько кланяются человеку, которого еще не решили — уважать или убрать.

— Владыка Пепельных Печей шлет поклон, — сказал он мягко. — Он тоже держит зверя. Большого. И зверю его нужен холод. Много холода. Владыка платит золотом. Или, если Ледяной откажется, — он платит иначе.

Валера отхлебнул из плошки. Дрянь, конечно. Впрочем, и «Норд» девяносто седьмого горячим тоже был дрянь, а вон куда завел.

— Передай владыке, — сказал он, — что мастер приедет. По гарантии выезд бесплатный. А вот ремонт — считаем отдельно.

В воздухе моргнула строчка, которую он уже начал ненавидеть:

[Принят заказ, который лучше было отклонить.]

Валера сунул ключ на тринадцать за пояс.

Зинаида Петровна подождет. Пельмени, в конце концов, и так уже разморозились.

Холод у Мары жил под кожей, как жилец, который давно перестал платить за угол, но выселить его нельзя.

Она узнавала своих по рукам. Придет человек с перевала, сунет ладони под мышки, дышит на пальцы — а толку? Пальцы белые, ногти синие, и в глазах то самое: пусти, тетка, я замерз. Мара пускала. Всех пускала. За это ее и держали в Гребенце — за то, что грела.

Гребенец лепился к склону там, где кончалась последняя дорога и начинался Волчий проход. Дальше — снег, камень, ветер, который умел выть на два голоса. Люди ходили через проход по нужде: за солью, за лекарем, за невестой из нижних сел. Ходили и не возвращались, если шли без правильной одежды. А правильную ткали у Мары.

Она садилась за стан на закате. Всегда на закате — почему, сама не знала, так руки просили. Брала шерсть, простую овечью, серую в желтизну, и пропускала между пальцев. И вот тут начиналось то, за что ее звали ткачихой тепла.

Она вплетала в нитку себя.

Не кровь, не слово, не годы — тепло. То самое, что у всякого живет в груди и в кончиках пальцев, то, чем человек греет ладони любимого и чашку с молоком. Мара выдергивала его из себя, как выдергивают волос, и вязала в основу. Плащ выходил серый, невзрачный, шов кривой — а надень его на морозе, и через минуту тебе тепло, будто рядом печь.

Цена была честная. За каждый плащ Мара отдавала кусочек собственного жара. И с каждым куском внутри нее оставалось все меньше. Ей уже давно не было тепло. Летом, когда весь Гребенец млел на солнце и мужики скидывали рубахи, она куталась в три платка. Вода в ее кружке остывала быстрее, чем у людей. Кот — рыжий, наглый, Пеструхин сын — раньше спал у нее на коленях, а теперь не шел: чуял, что там не согреешься.

Вот так.

Она не жаловалась. Знала, на что подписалась, когда взяла ремесло у старой Витохи, а та — у своей бабки. Ткачихи тепла долго не живут. Зато их помнят. В Гребенце на каждой третьей двери висел серый плащ, и каждый третий житель дышал только потому, что кто-то из этих женщин когда-то сел на закате за стан.

В ту зиму заболел ребенок кузнеца. Горел весь, кашлял так, что стены дрожали, а лекарь был за проходом, в Долыни, три дня пути по снегу. Мужики собрались, поглядели на небо — небо им не понравилось. Буран стоял на пороге, как гость, которого не звали.

— Никто не дойдет, — сказал кузнец. Здоровый мужик, а голос сел. — В такую погоду и в плаще не дойдет.

И тут пришел Ясь.

Ясь был охотник, молодой, с руками в ссадинах и с той дурной легкостью в теле, какая бывает у людей, не веривших в свою смерть. Мара знала его с пеленок. Она вообще половину деревни знала с пеленок — грела их первые распашонки, чтоб не мерзли младенцы. Ясь она грела тоже. И, если по правде — только себе и признавалась, — грела чуть дольше, чем других.

— Я дойду, — сказал он. — Дай мне плащ, Мара.

Она посмотрела на него и все поняла. Хороший плащ, крепкий, у нее висел готовый — она грела его на прошлой неделе, для торговца. Того плаща хватило бы на дорогу туда. А на обратную, по бурану, с лекарем на закорках, если тот сляжет, — нет. Не хватит.

— Готовый есть, — сказала она. — Только слабый. До Долыни доведет, а назад — как повезет.

Ясь пожал плечами. Дурак.

— Значит, повезет.

Мара выгнала его. Сказала — приходи на рассвете, раньше не пущу. А сама села за стан. На закате, как всегда. И до утра ткала новый.

Она вложила в него все, что осталось. Не кусочек — все. Выдергивала жар из-под ребер, из ладоней, из-под самого сердца, где он держится дольше всего, где последний. Печь в ее избе прогорела, а Мара не подбросила дров — ей уже было все равно, изнутри ее не согреешь. Пальцы деревенели, стан плыл перед глазами, а она вязала, вязала, кривой шов к кривому шву.

К рассвету плащ был готов. Серый. Теплый, как объятие, — Мара приложила его к щеке и не почувствовала ничего. Внутри у нее стало тихо и ровно, как в остывшем доме.

Ясь пришел румяный, наглый, живой.

— Ну, тетка Мара, давай свой слабый.

— Держи, — сказала она и подала ему новый. — Этот дойдет и назад.

Он накинул, охнул от тепла, засмеялся. Обернулся уже в дверях:

— А ты чего в трех платках? Лето скоро.

— Мерзну, — сказала Мара. — Старая.

Он ушел в проход и растаял в белом. А она осталась стоять на пороге, и снег садился ей на плечи, на волосы, на ресницы — и не таял. Просто ложился. Как на камень.

Ясь вернулся через пять дней, с лекарем и с обмороженным носом. Ребенок кузнеца выжил. Ясь потом заходил — сказать спасибо, принести дичи. Стучал, звал. Никто не ответил.

Мару нашли за станом. Она сидела прямая, руки на коленях, и была холодная — но не как мертвая. Как вода в горном ключе. Как первый лед. На лице у нее ничего страшного не было, скорее уж наоборот.

Ее не смогли похоронить в земле — земля была мерзлая, а она сама теперь мерзлое. Отнесли выше, к самому проходу, и поставили там, где ветер воет на два голоса. Говорят, стоит до сих пор. Серая фигура на серых камнях. И когда через проход идет человек в плохой одежде, замерзающий, теряющий дорогу, — говорят, возле нее почему-то теплее. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы дойти.

Пеструхин сын, рыжий кот, единственный, кто ходит теперь к ней наверх. Садится у ног, смотрит в буран. И — вот странность — не мерзнет.

В Стеклобреге умеют ловить голоса.

Не всякий, конечно. Гончар лепит горшки, коваль гнет подковы, а вот запечатать в стекло чужое последнее слово — это ремесло редкое, и по всему побережью таких мастеров осталось, дай бог, четверо. Ланн был пятым. Или третьим — как считать, ведь старый Гвейр уже год не подходил к печи, только сидел на пороге и грел о кружку руки, которые больше ничего не умели.

Дело шло так. Кто-то умирал. Родня посылала за стеклодувом, и тот бежал — да, именно бежал, потому что голос держится на губах недолго, дольше воробья не удержишь. Мастер наклонялся к самому рту уходящего, ловил последнее слово в глиняную трубку — теплую, почти живую — и мчал обратно к печи. Там песок, там огонь, там его собственный вдох. Дунешь в трубку сквозь пойманное слово — и оно застынет в бусине, крохотное, целое, чужое навсегда.

Потом отдай вдове. Скажи: грей в ладони, пока стекло не потеплеет, поднеси к уху. И услышишь.

«Спи, я рядом». «Прости меня, дура». «Козу продай, себе оставь рыжую». Разное люди говорят напоследок. Ланн наслушался — на три жизни хватит.

Цена была простая и честная, как счет в кабаке. Каждая бусина — один его вздох. Не метафора, нет. Настоящий. Стеклодув отдавал воздух из груди слову, и слово жило, а в легких Ланна оставалась взамен тонкая стеклянная пыль. Оседала. Копилась. По утрам он кашлял в ладонь мелким сухим песком и смотрел, как тот блестит.

Гвейр под конец кашлял осколками. Вот такая арифметика.

Она пришла в день, когда над бухтой висел туман — плотный, соленый, хоть режь его ножом и клади на хлеб. Женщина. Немолодая, но и не старуха; лицо из тех, что когда-то были красивыми, а потом их выстирали, как рубаху, слишком много раз.

— Ты ловец голосов?

— Стеклодув, — поправил он. Почему-то это было важно.

— Мой муж утонул.

Ланн отложил трубку. В печи гудело.

— Тогда я тебе не помогу. Мне нужно последнее слово. У утопленников нет последнего слова — у них вместо слова полный рот воды.

Она не заплакала. Он ждал слез — все плачут, — а эта только смотрела, и в глазах у нее было такое сухое, выжженное упрямство, что ему стало неловко за свою печь, за свои бусины, за все свое ловкое ремесло.

— Он вышел на «Чайке» третьего дня. Шторм пришел с юга. Я стояла на молу и звала, а он... — она сглотнула. — Я не помню его голоса. Понимаешь? Двадцать два года прожили. А голос — не помню. Как будто кто-то стер.

Вот оно что.

Ланн знал эту болезнь. Она приходит к тем, кто слишком сильно любит и слишком долго ждет: сначала забываешь голос, потом лицо, а потом остается только форма пустоты, где раньше был человек. И греть в ладони нечего.

— У моря есть голоса, — сказал он тихо. — Ты знала?

Она подняла глаза.

— Когда человек тонет и кричит под водой, крик не пропадает. Он остается в пене. В той белой пене, что на камнях после шторма. Утонувшие слова там — все вперемешку, за сотню лет. Иногда, если очень повезет, можно поймать одно.

— Так поймай.

— Это не как со смертного одра. — Он говорил медленно, потому что уже понял, к чему все идет, и не хотел туда идти. — С губ поймать — один вдох. А из моря вытянуть чужой крик, найти среди сотен именно тот... За такое море берет дорого. Не вдох. Голос. Мой голос — целиком, на год, а может, навсегда. Останется шепот.

Тишина.

Он стоял и слушал, как гудит печь, как за стеной шелестит туман, как где-то в углу мастерской возится приблудный кот, охотясь на тень от огня, — и думал, что вот сейчас она попросит. Люди всегда просят, когда цену платит не они.

Она не попросила.

— Нет, — сказала она. — Не надо. Я не знала, что так дорого. Забудь.

И повернулась уходить.

Вот тут-то оно и вышло боком. Потому что за всю жизнь Ланн запечатал, наверное, сотню голосов, и все они были чужие: мужья, матери, старики, дети. Он был лодкой, что перевозит через реку и сама на берегу не остается. А сейчас впервые кто-то, узнав цену, отказался ее с него взять — и это оказалось невыносимо. Как будто ему сказали: твой год ничего не стоит, старик, побереги его для кашля.

— Погоди.

Она остановилась в дверях. Туман лизал ей плечи.

— Как его звали?

— Отар. Его звали Отар.

К берегу они спустились в отлив. Ланн взял глиняную трубку — самую большую, для сложной ловли — и старый нож, которым режут стекло. Камни блестели. Пена лежала на них клочьями, серая, тяжелая, и от нее несло гнилью, солью и чем-то еще — тем, чему нет имени, но что всякий узнает: так пахнет граница между живым и нет.

Он встал на колени у самой воды. Опустил трубку в пену. И начал слушать.

Боже, сколько их там было. Голоса набегали с прибоем, наслаивались, тонули друг в друге: «мама», «держись», «холодно», «я не хотел», «Гелла, Гелла», детский плач, чей-то смех — да, даже смех, кто-то ушел под воду смеясь, — и Ланн просеивал эту муть, как золотарь просеивает песок, ища одно имя, один голос, которого он никогда не слышал и должен был узнать.

— Отар, — позвал он в пену. — Отар, скажи ей.

Волна ударила в камни. И в грохоте, в самой сердцевине шума, он вдруг поймал — тонкую, живую нить чужого крика, последний вопль человека, который знал, что не вернется, и все равно кричал не «спасите», а имя жены:

«...Марна!»

Одно слово. Ее имя. Он звал ее, когда шел ко дну.

Ланн зажал трубку большим пальцем и рванул к печи, а море за спиной уже потянулось за платой — он чувствовал, как что-то холодное входит в горло, обвивает связки, тянет. Успеть. Только бы успеть.

Песок. Огонь. Вдох.

Он дунул в трубку — и вложил в этот выдох не воздух, а голос, весь, до донышка, все, чем говорил шестьдесят лет: колыбельные, которые пел никому, брань, молитвы, «спасибо» и «пошел вон». Стекло вспыхнуло оранжевым, свернулось капелькой, застыло.

Бусина вышла мутно-зеленая, цвета штормовой воды. Внутри — крохотный пузырек воздуха. Ее имя.

— Грей в ладони, — сказал Ланн.

Вернее, хотел сказать. Изо рта вышел только шелест, сухой, как ветер в тростнике. Шепот. Голоса больше не было.

Марна взяла бусину. Сжала. Стояла долго, пока стекло не согрелось, и он видел по ее лицу ту самую секунду — когда она поднесла зеленую каплю к уху и услышала, впервые за три дня и, может, за всю оставшуюся жизнь, как муж зовет ее сквозь воду.

Она заплакала. Наконец-то.

— Спасибо, — сказала она. — Чем мне...

Ланн покачал головой. Улыбнулся. И прошептал — потому что кричать он больше не умел, а шепот у него теперь получался особенно хорошо:

— Ничем. Иди домой, Марна. Грей его чаще. Стекло любит тепло.

Она ушла в туман, унося в кулаке зеленую бусину с чужим голосом, а он остался у остывающей печи. Кот терся о его ногу. Ланн сел на порог — точь-в-точь как старый Гвейр — и стал смотреть на бухту.

Говорить он больше не будет. Ну и ладно. Он и так наговорился за всех.

А слушать он еще умел.

Огонь в печи гудел ровно — так гудит пчелиный рой, если банку прикрыть крышкой. Ждан этот звук любил. При нем не слышно было, как он забывает.

А забывал он голоса.

Плата такая. Простая, если сказать словами. Страшная, если прожить. За каждый чужой голос, который стеклодув запечатывал в колокол, из него самого вынимался один свой — насовсем, без выкупа, без торга. И не он выбирал, какой уйдет. Стекло выбирало.

Ему было девятнадцать, когда старый Тихоня вложил ему в ладонь трубку, еще теплую от чужого дыхания, и сказал: бери, ремесло доброе, людей радует. Про цену обмолвился уже у порога, будто вскользь, будто про погоду. Ждан тогда фыркнул. Голосов-то много, думал он. Матушкин, братов, соседской девчонки, что дразнилась через плетень. Куда мне столько.

Теперь ему было пятьдесят два. И внутри оставался один.

Город назывался Стеклянка, и стоял он на берегу залива, где вода в тихую погоду делалась зеленее бутылочного донышка. Люди сюда приходили издалека — не за посудой, не за бусами. За колоколами.

Показать проще, чем объяснить. Приносишь мастеру голос. Живой — своего ребенка, старика-отца, невесты. Мастер сажает тебя на табурет у печи, велит говорить. Что хочешь. Одно слово, песню, смех — что тебе дороже. И пока ты говоришь, он тянет стекло, крутит, дышит в трубку своим дыханием пополам с твоим звуком, и звук остается внутри. Запечатанный. Колокол выходит с ладонь, тонкий, с язычком-капелькой.

Потом хоть двадцать лет пройди. Разбей его — один раз, единственный — и услышишь. Голос. Точь-в-точь. Смех дочери, которой давно нет. «С добрым утром» от мужа, что не вернулся с промысла. Один раз. Осколки уже не соберешь.

Теплый колокол — значит, тот, чей голос внутри, еще ходит по земле. Холодный — значит, уже нет. Ждан это чувствовал ладонью, не глядя. Стекло не врет.

За тридцать три года он потерял многое.

Первым ушел материн голос — за колокол для рыбака, что хотел сберечь колыбельную. Ждан помнил, что мать пела. Но как — уже нет. Дырка. Потом брат. Потом та девчонка из-за плетня — а ведь женился бы, если б жизнь повернулась иначе, кто знает. Голоса вынимались тихо, без боли. Просто однажды тянешься памятью — а там гладко, как по мокрому стеклу.

К пятидесяти в нем было пусто, как в остывшей печи. Кроме одного.

Отрада.

Жена. Восемь лет как схоронил — лихорадка, зима, ничего не поделаешь. И вот ее голос он берег. Не запечатывал в стекло — нельзя, стекло тогда заберет другое, а другого не осталось. Он берег его в себе. Как она говорила «Ждан, дурень, поешь сначала». Как смеялась — низко, будто нехотя, будто смех надо было из нее выманивать. Как звала со двора, растягивая: «Жда-а-ан».

Он работал теперь редко. Брал заказы через один, через два. Боялся. Потому что не он решал, какой голос уйдет. А остался — один.

Дверь скрипнула под вечер. Вошла девочка. Лет двенадцати, в мокром платке, ноги в глине по щиколотку — видно, бежала от самой пристани, а то и дальше.

— Вы мастер? Который голоса?

— Который был, — сказал Ждан. — Печь холодная. Приходи весной.

Она не ушла. Стояла, комкала платок, и губы у нее дрожали — не от холода.

— У меня сестра. Маленькая, Пелагея. Она... — девочка сглотнула. — Она не проснется, лекарь сказал. К утру. Может, раньше.

Ждан молчал. Он это слышал уже сто раз. И каждый раз внутри что-то дергалось, как рыба на крючке.

— Я хочу ее голос, — сказала девочка. — Пока она еще... пока дышит. Она сегодня сказала мне одно слово. Меня Веснянкой зовут, а она не выговаривает, она говорит «Вея». Больше ничего уже не говорит. Только это. «Вея».

Тишина. Он стоял и слушал эту гулкую, вязкую тишину мастерской, в которой потрескивали остывающие угли и где-то капала вода, и думал о том, что печь растапливать долго, а до утра, может, и не хватит.

— Денег у меня нет, — добавила она быстро. — Есть бусы. Материны. Стеклянные, вы такие любите?

— Убери, — сказал Ждан.

Он знал, что будет. Он это знал еще до того, как она договорила. Если сесть за трубку — стекло возьмет свое. А брать больше нечего. Один голос. Последний. Отрада.

Он мог отказать. Легко. Сказать: не успею растопить, дитя, беги домой, будь с сестрой, это лучше любого стекла. И это была бы правда. И это было бы трусостью.

Он растопил печь.

Пока ходил огонь, девочка сидела на полу у стены и смотрела, как разгорается. Ждан грел стекло, тянул, слушал, как оно поет под трубкой — тонко, на грани слуха. Руки помнили все, что забыла голова.

— Приведи ее, если близко, — сказал он. — Или... нет. Не донесешь. Скажи сама. За нее. Ты слышала это слово тысячу раз?

— Каждый день.

— Тогда оно и в тебе есть. Садись. Говори ее голосом. Стекло разберется.

Она села. Набрала воздуху. И сказала — тихо, ломко, чужим и одновременно своим голосом, вытягивая, как маленькая:

— Ве-я.

Ждан выдохнул в трубку.

Стекло приняло звук — он увидел, как по нему прошла дрожь, будто по воде от брошенного камня. И в тот же миг внутри самого Ждана что-то тихо закрылось. Без боли. Просто дверь, которую больше не откроешь.

Колокол вышел маленький, кривоватый, с язычком-слезинкой. Теплый. Пока — теплый.

Он вложил его девочке в ладони.

— Не разбивай без нужды, — сказал он. — Один раз. Береги.

Она прижала стекло к груди, кивнула и убежала в темноту, не сказав спасибо, — и правильно, спасибо тут ни к чему.

Ждан остался у печи. Сел на табурет, где только что сидела она. Огонь догорал.

И он потянулся памятью — по привычке, как язык тянется к больному зубу. Отрада. Как она смеялась. Как звала со двора.

Гладко.

Мокрое стекло, и ничего за ним. Он помнил, что она смеялась. Помнил, что звала. Помнил само слово — «Ждан». Но как оно звучало из ее рта — уже нет. Ушло. Туда же, куда мать, брат, девчонка из-за плетня.

Он сидел долго. Минут пять. Или час. Кто считал.

Потом встал, погасил печь и подумал: где-то в темном городе бежит девочка, и в руках у нее теплый колокол. И пока он теплый — сестра дышит. А остынет — так у нее останется этот один вздох. «Вея». Навсегда, если беречь.

Ждан вышел на порог. Залив лежал черный, тихий. Он открыл рот — хотел позвать. По привычке. Кого — не помнил уже.

И ничего не сказал.

Дождь в Перми шел третий день. Не ливень — так, морось, из тех, что не мочит, а въедается.

Семен Кулаков стоял у распредшкафа на подстанции №14, той самой, что в Мотовилихе за трамвайным кольцом, и матерился вполголоса. Изолятор на второй линии повело. Опять. Двадцать три года он тут ковырялся, и двадцать три года эта линия жила своей отдельной, вредной жизнью.

— Сем, ты там живой? — крикнул напарник из будки.

— Живее всех живых. Чай не остыл?

Чай остыл. Впрочем, он и горячим был так себе — пакетик третьей заварки.

Потом было вот что. Он отвел руку с индикаторной отверткой, коснулся шины — той, что по всем бумагам была обесточена, — и мир хлопнул. Именно хлопнул, как ладонью по уху. Синяя вспышка, запах озона (сладковатый, будто грозу лизнул), и тишина.

Темнота.

Очнулся он лежа. Под щекой — не бетон, а трава, мокрая и холодная. Над головой — небо, чужое: слишком много звезд, и они складывались не в те узоры. Семен это понял сразу, хотя в астрономии разбирался ровно на уровне «вон ковш, а вон, кажется, еще ковш».

Пахло дымом. И горелым мясом. И еще чем-то — так пахнет проводка, когда ее коротнуло.

Знакомый, между прочим, запах. Родной почти.

Он сел, охнув — поясница отозвалась привычной тупой болью, и это как-то успокоило. Раз спина ноет, значит, живой, значит, это не тот свет. На том свете, надо думать, радикулита нет.

— Пришел, — сказал голос сбоку.

Старик. Борода лопатой, на плечах — шкура, в руке — палка с намотанной тряпкой, тлеющей вместо факела. За стариком жались люди. Десятка два. Смотрели на Семена так, как в поликлинике смотрят на очередь к неврологу, когда он один на весь район, — со смесью надежды и отчаяния.

— Куда пришел-то? — уточнил Семен, поднимаясь.

Оказалось — не туда, куда хотелось.

Деревня называлась Голечь. Или Голеть — Семен так до конца и не разобрал, они это слово произносили с придыханием, будто больной зуб языком трогали. Стояла она под холмом, а на холме торчала башня. Каменная, кривая, с макушкой, оплавленной, как свечка. И вот с этой башни, объяснил староста (звали его Твердята, и Семен про себя тут же переименовал в Твердого Знака), каждую грозу била молния. Не в небо — из башни в деревню. Выбирала дом и жгла. За лето — одиннадцать дворов. Люди уходили. Кто оставался — молился.

— Волшебник в башне гневается, — сказал Твердята. — Боги прислали тебя усмирить его гнев. Ты ведь герой из-за грани.

Герой из-за грани почесал небритую щеку.

— Дай-ка гляну на башню, — сказал герой.

На холм лезли долго. Семен пыхтел, придерживал поясницу и думал одну простую мысль: башня — самая высокая точка на много верст. Металла в ней — он приметил еще снизу — навалом: скобы, решетки, какой-то шпиль на макушке. А кругом — низина, деревня в ямке. И грозы.

Молниеотвод, понял он. Точнее — анти-молниеотвод. Природная дура собирает на себя весь заряд, а деваться ему некуда: земли нет. Заземления. Заряд копится, копится — и разряжается по пути наименьшего сопротивления. Куда? В деревню, по мокрой земле, по ручью, что тек с холма прямо к дворам.

Никакого волшебника. Физика седьмого класса. Ну, восьмого.

— И чего волшебник? — осторожно спросил Семен. — Живет там?

— Никто не живет, — прошептал Твердята и сделал пальцами какой-то знак. — Пусто. Оттого и страшно.

Пусто. Еще бы.

Внутри башни и правда никого — только на полу валялись обугленные скобы да пахло озоном, тем самым, домашним. Семен походил, потрогал стены (сухие вверху, сырые внизу — понятно), поднялся к шпилю. Железяка как железяка, вкопана в кладку, вниз не уходит. Висит в воздухе, считай.

Вот тебе и весь колдун.

Задача-то плевая. По земным меркам. Взять толстую цепь — а цепи у местного кузнеца были, добрые, — прикрутить к шпилю, спустить вдоль стены и увести в землю. Глубоко. К воде. Чтобы заряд шел не в деревню, а под землю, в грунтовые воды, куда ему и положено.

Заземление. Контур. Работа на день, если руки есть.

Руки были. Мозгов у местных, к слову, тоже хватало — просто их учили другому. Кузнец Держак схватывал на лету: Семен рисовал прутиком на земле, тот кивал и ковал. Цепь. Пластину медную — нашлась, зеленая от старости, из какого-то капища. Штырь в три локтя.

К вечеру собрали контур. Семен спустил цепь по стене, притопил пластину в ручье, вбил штырь по самую макушку. Присыпал солью — вспомнил, что соль проводимость поднимает; кузнец на соль поглядел с сомнением, соль тут стоила как у нас икра, но принес.

— И все? — спросил Твердята.

— И все. Ждем грозу. Молись, чтоб я не дурак.

Гроза пришла в ночь.

Семен сидел в башне один — сам напросился, местные наотрез отказались лезть в «дом волшебника». Сидел, слушал, как снаружи ворочается небо, и думал о подстанции. О напарнике с остывшим чаем. О том, что дома сейчас ищут его тело у распредшкафа и не находят.

В груди дернулось — как рыба на крючке.

Потом ударило.

Белым. Все стало белым, звук пришел позже — не гром, а звон, тяжелый, медный, будто по башне саданули колоколом изнутри. Цепь загудела. Запахло озоном — сильно, до слез. Семен вжался в стену и считал секунды, как учили: раз-и, два-и, три-и…

В деревне не загорелось.

Внизу, у ручья, где ушла пластина, земля вздулась паром и опала. Заряд ушел. Куда положено — под землю.

Семен выдохнул. И засмеялся — тихо, некрасиво, всхлипывая. Не от радости даже. От того, что физика работает и в этом мире тоже. Что законы — они везде законы. Есть в этом что-то надежное. Домашнее.

Утром деревня стояла целая.

Твердята упал на колени. Люди — за ним. Семен замахал руками, мол, встаньте, дурни, я вам не икона. Но они не вставали, и в их лицах было то, чего он на подстанции не видел двадцать три года: он кому-то по-настоящему нужен. Не как ремонтник. Как спасение.

Неловко.

— Останься, — сказал Твердята. — Ты усмирил гнев. Ты нам нужен. Другие башни еще стоят.

— Какие другие? — не понял Семен.

Старик поднял руку и показал на север. Там, у самого края мира, где земля упиралась в серую полосу, торчали они. Башни. Одна, вторая, третья — Семен сбился на седьмой. Кривые, оплавленные, стоящие цепью вдоль всего горизонта, как опоры ЛЭП. Как линия электропередачи, которую кто-то очень давно построил — и бросил недоделанной.

Линия.

Семен смотрел на нее и чувствовал знакомый профессиональный зуд. Кто-то тянул сеть через весь этот мир. Ставил опоры. А потом ушел. Или сгинул. И теперь эти опоры били по людям — просто потому, что были брошены без земли, без контура, без единого грамотного электрика на весь белый свет.

Без единого. До вчерашнего дня.

— Ну, — сказал Семен Кулаков и подтянул штаны, — контуров у нас, значит, семь. Как минимум. Держак, цепи хватит?

Кузнец улыбнулся в бороду.

Поясница ныла. Чай хотелось. Домой — тоже, чего уж там. Но линию бросать было нельзя. Он это чувствовал так же ясно, как чувствуют фазу под напряжением, — кожей, до мурашек.

Работы — на всю оставшуюся жизнь.

Семен поплевал на ладони.

Красильню на Броде видно издалека — по рукам. У всех мастеров руки цветные до локтя, въелось за жизнь, ничем не отмыть. У кого зеленые, у кого желтые, у старого Гвира — цвета болотной ржави, он один умеет такую брать.

У Тавена руки были синие. Совсем синие, будто он по локоть залез в небо да там и держал.

А глаза серые.

Это важно. Запомни про глаза.

В нашем краю цвета живые. Ты не отожмешь их из корешка, как за морем; настоящий цвет надо поймать. С рассветного льда. С крыла зимородка, пока оно еще мокрое. С последнего мака на осеннем поле — тот мак горит другим красным, прощальным. Поймал в стекло — держи бережно, цвет пуглив, выдохнется за час.

А чтобы закрепить его в ткани навсегда — чтобы не выцвел, не сбежал с первой стиркой, — красильщик платит.

Своим.

Отдает этот цвет из собственных глаз.

Красное Тавен отдал давно. По молодости, по глупости — закрепил боевой стяг для наместника, за деньги, за спесь. С тех пор кровь для него бурая, закат серый, а вишня и вишня одного цвета. Не жалел бы, да стяг тот через год сгорел вместе с наместником. Дурная сделка.

Зеленое ушло позже, и не жаль его: он закрепил плащ травнице, что полдеревни выходила от гнилой лихорадки. Хороший обмен. Трава для него теперь седая, как зола, ну и пусть. Он все равно больше в поле не ходит.

Синее он берег.

Потому что синее — это глаза Виринеи.

Жена умерла девять зим назад. Лица ее Тавен уже помнил нетвердо — время стирает, как стирает воду ветер, — но глаза держал. Стоило закрыть свои, и в темноте проступала та самая синь, тихая, вечерняя, из-под ресниц. Пока он видел синее наяву, он видел его и внутри. Одно держалось за другое.

А теперь Ольма выходила замуж.

По нашему обычаю невесте нужна фата истинной сини. Не крашеной кое-как — истинной. Такую синь ловят раз в год: в последнее утро осени, в ледяной тени Стеклянного кряжа, где уходящий год оставляет свою синеву разлитой по камню, будто талую воду. Полежит час — и высохнет. Солнце коснется — и нет ее.

За синью надо лезть.

Тавен вышел затемно, один. Молодых не взял — молодой сорвется, а цвет по неопытности упустит. Кряж оправдывает имя: гладкий, стеклянный, наледь по нему как масло. Он лез в темноте, на ощупь, стеклянный пузырек за пазухой у самого сердца, чтоб не остыл, не лопнул. Ветер драл с плеч плащ. Пальцы он давно не чувствовал — не беда, пальцы у красильщика и так к старости деревенеют.

Вышел на карниз, когда небо на востоке только-только сделалось из черного серым.

И увидел ее.

Синь лежала в ледяной ложбине — тихая, глубокая, точно кто-то расплескал по камню сумерки и забыл собрать. Такой сини он не видел с тех пор, как закрыли гроб Виринеи.

Солнце было близко. Он чуял его затылком.

Тавен опустился на колени, откупорил стекло и повел им над ложбиной — медленно, ровно, как ложкой снимают пенку, не спеша, не жадничая. Синь потянулась в пузырек неохотно, лениво, свиваясь спиралью. Первый луч ударил в кряж, лед вспыхнул — и остатки сини вспыхнули с ним и сгорели, только его горсть и уцелела, запертая в стекле у сердца.

Обратно он почти бежал. Час — вот и вся ее жизнь на воздухе.

В красильне ждал чан и белая фата, тонкая, как дыхание. Тавен вылил синь в чан, размешал, опустил ткань — и она расцвела. Синева пошла по волокну, как вечер идет по небу.

Оставалось закрепить.

Он стоял над чаном и знал, чем платить. Синь за синь. Отдашь цвет ткани — потеряешь его в глазах. И тогда та, вечерняя, из-под ресниц, что жила в темноте под веками, — тоже посереет. Он больше не увидит глаз жены. Ни наяву, ни закрыв свои. Небо станет для него оловянным до конца дней.

Он закрыл глаза. В последний раз позвал ее синеву — и она пришла, тихая, знакомая, будто и не уходила.

"Прости", — сказал он ей. Не Ольме. Виринее.

И опустил руки в чан.

Закрепить цвет — дело недолгое. Мгновение, короткий холод по глазам, будто плеснули водой. И все.

Фата вышла безупречной. Все, кто ее видел, ахали: истинная синь, глубокая, вечерняя, живая. Все — кроме мастера.

Для Тавена она была серой. Ровно, тускло серой, как зимняя лужа.

В день свадьбы он стоял у крыльца и смотрел, как Ольму ведут под этой фатой. Люди говорили: гляди, как небо на ней. А он видел олово.

Вечером, когда отгуляли, он сел на пороге, устал, закрыл глаза и по старой привычке позвал синеву жены.

Серо. Пусто. Оловянная гладь, и ничего на ней.

В груди дернулось, как рыба на крючке.

И тогда он открыл глаза и посмотрел на дочь. Просто посмотрел — не в память, а прямо, живьем. Ольма стояла у калитки, счастливая, раскрасневшаяся, прощалась с подругами.

У нее были глаза матери.

Та самая синь. Тихая, вечерняя, из-под ресниц.

Ее-то он видел. Живую синь Тавен закрепить не мог — она не в ткани, она в человеке, ее не отнимешь и не выцветишь. Виринея смотрела на него глазами дочери, и никакая сделка была над этим не властна.

Синего он с тех пор не видел нигде. Ни неба, ни воды, ни цветка.

Зато дочь — видел всю. До последней синей искры в ее живых глазах.

И этого хватало.

В королевстве Загорье его имя не произносили вслух.

Говорили — «тот, с северной башни». Говорили — «пепельный». А чаще просто замолкали на полуслове и косились на дорогу, что вела к замку через ольховую рощу, где даже летом стоял холод. Дети верили, что он ест сердца. Взрослые — что хуже.

Марта знала все эти взгляды наизусть.

Она носила принцу ужин семь лет. С того дня, как отец, пьяный вдрызг, проиграл ее в кости старому кастеляну — вот так, между третьей и четвертой кружкой, будто рябую козу. Ей было тринадцать. Замок принял ее холодными коридорами, запахом воска и чем-то еще — металлическим, тревожным, как перед грозой.

Семь лет. И за семь лет она ни разу не подняла глаз выше его сапог.

Принц Радомир сидел всегда в одном и том же кресле у окна, спиной к двери. Марта ставила поднос на дубовый стол — хлеб, дичь, вино, которое он не пил, — приседала и уходила. Таково было правило. Единственное правило замка, которое она никогда не нарушала: не смотреть ему в лицо.

Потому что все, кто смотрел, потом молчали. Или заикались. Или бросали службу и уходили в ночь, крестясь.

Сегодня она подняла глаза.

Сама не поняла, зачем. Может, из-за того, как он сказал «спасибо» — впервые за семь лет. Тихо, будто пробуя слово на вкус, будто оно у него застряло где-то с детства и вот наконец выпало.

Она выпрямилась. Посмотрела.

И — ничего.

Лицо. Просто лицо. Бледное, худое, с тенями под глазами. Шрам через бровь — старый, зарубцевавшийся. Волосы цвета остывшей золы, оттого и прозвище. Глаза серые, усталые. Красивые глаза, если честно. Слишком красивые для чудовища.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь полностью. — Увидела рога?

Марта не нашлась что ответить. В горле пересохло.

— Все ждут рогов, — продолжил он спокойно, глядя в окно, где над рощей догорал закат — багровый, разлитый по небу, как пролитое вино. — Или клыков. Или черной пустоты вместо глаз. Люди любят, когда страшное выглядит страшно. Так удобнее. — Он усмехнулся, и в уголке рта дернулась морщинка. — А тут — просто человек. Разочаровывает, верно?

— Почему вас боятся? — вырвалось у нее.

Он повернулся наконец. Весь.

— А ты не знаешь?

Она помотала головой. И это было правдой. Семь лет она носила еду и не спрашивала. Слушала чужой страх и приняла его как погоду — данность, о которой не рассуждают.

Радомир встал. Высокий, в потертом черном камзоле без единого украшения — ни цепи, ни перстня, будто нарочно снял с себя все, что говорит «принц».

— Подойди к окну, — сказал он.

Она подошла. Осторожно, держа расстояние.

Внизу, за рощей, лежала деревня. Крохотные огоньки в сумерках, дым из труб, лай собак, донесшийся сквозь стекло.

— Видишь ту, третью с краю? С кривой трубой?

— Дом мельника, — кивнула Марта. Она выросла в этой деревне.

— Мельник должен был умереть шесть лет назад. Горячка. — Радомир говорил ровно, без выражения, и от этой ровности мурашки шли сильнее, чем от крика. — Я пришел ночью. Взял его горячку себе. Три дня валялся в бреду наверху, в этой самой башне. Никто не знал. Мельник встал наутро здоровый и до сих пор костерит меня на площади — за то, что я, мол, порчу на скотину навожу.

Марта смотрела на него и не понимала.

— Кузнецова дочь. Родами. Позапрошлой весной. — Он загибал пальцы, будто считал долги. — Старуха Ядвига, которую вы все зовете ведьмой, — а она просто одинокая и слепая. Твой отец, между прочим.

— Что — отец?

— Он проиграл тебя не кастеляну. — Радомир смотрел на нее в упор, и серые глаза были совсем не страшные — они были полны какой-то древней, стертой болью. — Он проиграл тебя мне. Кастелян — так, для приличия. Твой отец задолжал деревне столько, что его хотели утопить в пруду. С камнем. Я выкупил долг. Ценой стала ты.

Тишина.

Она стояла, и пол уходил из-под ног — медленно, как палуба.

— Тогда почему... — начала она.

— Почему держал тебя семь лет прислугой, а не... — Он не договорил. Отвернулся к окну. — Потому что взять тебя как плату было бы то же самое, что сделал твой отец. А я нагляделся на людей, которые берут других людей как вещи. Наелся досыта. — Голос его дрогнул на секунду и снова выровнялся. — Ты была свободна уйти в любой день. Дверь замка не заперта. Никогда не была.

Марта вспомнила. Семь лет. Дверь. Она ни разу не проверила, заперта ли.

— Тогда что вы забираете? — прошептала она. — У всех этих людей. Что вы берете себе, если не... не то, что говорят?

Радомир долго молчал. За окном последний багровый луч сполз с неба, и роща утонула в синеве. Где-то в замке, во дворе, мяукнула кошка — тощая, серая, она приходила к нему каждый вечер, и он единственный ее кормил.

— Их смерть, — сказал он наконец. — Я беру чужую смерть. Ненадолго. Проношу ее через себя и отпускаю пустой. Это... — он поискал слово, — больно. Каждый раз чуть-чуть умираешь. И каждый раз возвращаешься чуть менее живым. Оттого и пепел. — Он тронул свои седые в двадцать восемь лет волосы. — Люди чуют это. Смерть, которая ходит рядом. И боятся. Правильно делают.

— А ваша смерть? — спросила Марта, и голос предал ее, сорвался. — Кто заберет вашу?

Он посмотрел на нее так, будто она ударила его. Будто за семь лет — да что там, за всю жизнь — никто не задал этого вопроса.

— Никто, — сказал он просто. — Это не работает в обратную сторону.

Марта сделала шаг. Потом еще один. Ближе, чем позволяло правило, ближе, чем позволял страх. От него пахло воском, холодом и чем-то живым, вопреки всему — теплой кожей, дыханием.

— Я не боюсь, — сказала она.

— Зря.

— Знаю. — Она подняла руку и коснулась шрама над его бровью. Он вздрогнул всем телом, как трогают того, кого не трогали годами. — Я все равно не боюсь.

За окном взошла луна — полная, белая, и залила башню серебром. Кошка во дворе замолчала. Радомир стоял не дыша, и его пепельные волосы в лунном свете казались почти живыми.

— Если ты останешься, — сказал он очень тихо, и Марта впервые услышала в его голосе не силу, а страх, — то однажды я и твою смерть попробую забрать. И тогда не знаю, что от меня останется.

— Тогда я останусь, — ответила она, — чтобы было кому забрать твою.

Он наклонился — медленно, будто боялся спугнуть, будто она была тем самым последним лучом заката, что вот-вот соскользнет с неба. И в дюйме от ее губ остановился. Дыхание смешалось. Между ними дрожал весь семилетний холод замка, вся тьма королевства Загорье, весь его страх.

— Еще не поздно уйти, — выдохнул он.

— Дверь ведь не заперта, — улыбнулась она. — Ты сам сказал.

И закрыла эту дверь сама — губами, прижавшись к нему так, будто хотела вдохнуть в него все то живое, что он раздавал другим и никогда не оставлял себе.

Внизу, во дворе, серая кошка запрыгнула на подоконник кухни и посмотрела вверх, на башню, где впервые за много лет горело два силуэта вместо одного.

А в деревне мельник, выйдя за водой, задрал голову к замку, привычно сплюнул через плечо от пепельного принца — и вдруг замер. Свет в проклятой башне сегодня был другой. Теплый. Почти как в человеческом доме.

Мельник постоял. Подумал. И, сам не зная почему, впервые за шесть лет не сплюнул.