Тень на живую нитку

В Сумеречной долине солнце никогда не поднимается высоко.

Оно ползет по краю гор — большое, красное, ленивое — задевает брюхом самые высокие крыши и снова прячется. Оттого и тени здесь особенные. Длинные. Косые. И — беспокойные.

Старики говорили: тень нельзя оставлять без присмотра дольше, чем на три вздоха. Отвернешься — а она уже потянулась к соседней, зашепталась о чем-то своем, темном. Дети в долине с малолетства знали правило: держи тень при себе, как кошелек на ярмарке.

Потому что тень может уйти.

А человек без тени — это не человек уже. Это оболочка, которая понемногу пустеет. Сначала забудешь, где оставил ключи. Потом — как звали твою мать. Потом — свое собственное имя, и будешь стоять посреди улицы, улыбаясь всем подряд, потому что не помнишь, кто из них тебе враг, а кто — сын.

Элеша умела возвращать тени на место.

Мастерская ее пряталась в переулке за свечной лавкой — там, где сумрак был гуще всего, а значит, работать легче. Игла у нее была костяная, тонкая, отполированная тысячей стежков. Нитку она пряла сама, из самой темноты — наматывала на веретено остаток ночи, тот, что залеживается по углам к рассвету. Скручивала, слюнявила кончик, продевала.

Вот только был у ремесла один изъян.

Чтобы пришить человеку его тень — если тень порвалась, истрепалась по краю, отстала на живую нитку, — хватало и обычной пряжи. Дело нехитрое. Но если тень ушла совсем, потерялась, растворилась в чужих сумерках, то новую взять неоткуда. Только у себя. Отрежешь лоскут от собственной — и пришьешь чужому.

Элеша делала это тридцать лет.

И тридцать лет ее тень становилась все бледнее.

Теперь она была тонкой, как паутина после дождя. Просвечивала. В яркие часы — те редкие минуты, когда солнце все же выкатывалось повыше, — Элеша почти не отбрасывала ее вовсе. И память ее тоже истерлась по краям. Она помнила каждый стежок, каждую тень, что вернула людям. А вот лицо собственного отца — уже нет. И как звали ту, первую, ради которой она вообще села за иглу, — тоже забыла. Помнила только, что была та девушка. И что Элеша не успела.

В тот вечер в дверь поскреблись.

Не постучали — поскреблись, робко, у самого пола. Элеша открыла. На пороге стоял мальчишка лет восьми, свечниковый сын, — она узнала его по фартуку, перепачканному воском. Стоял и дрожал.

Тени за ним не было.

Совсем.

— Ушла, — прошептал он. — Тетя Элеша, она ушла. Я на минутку только... я жука ловил у колодца, а она... я обернулся, а ее нет.

Мальчик уже не помнил, как зовут его младшую сестру. Спросил Элешу — а есть ли у него вообще сестра. Значит, недавно ушла тень, но уходила споро. Такие — жадные. Молодые тени бегут быстро.

Элеша усадила его на табурет. Дала кружку с горячим отваром — руки грей, не то стежки будут кривые, тебе же носить. Сама села напротив и посмотрела на свою тень.

На то, что от нее осталось.

Лоскута хватит. Один. Последний.

Отдашь — и все. Дальше пойдешь по долине сама пустеющая, и никто тебя уже не залатает, потому что ты последняя, кто это умеет. Забудешь иглу. Забудешь нитку. Забудешь, как тебя зовут, — а зовут тебя, кажется... кажется...

Элеша поняла, что уже не помнит свое имя.

Вот так, посреди мысли, — просто нет его. Была буква на языке, и растаяла.

Она усмехнулась. Смешно, право. Тридцать лет берегла последнее — для кого? Для той минуты, когда сама сдамся? Нет уж.

— Не бойся, — сказала она мальчику. — Сейчас будет чуть-чуть щекотно.

И взялась за иглу.

Собственную тень резать — это тебе не ткань. Ткань не чувствует. А тень чувствует, еще как: будто с корня зуб тянут, только по всему телу разом. Элеша отхватила костяной иглой последний клочок сумрака, что цеплялся за ее пятки, и приложила к мальчишеским ногам.

Стежок. Еще. Нитка из остатка ночи ложилась ровно — руки-то помнили, даже когда голова забывала. Темный лоскут прирастал к мальчику, тянулся, наливался, признавал нового хозяина. Мальчик охнул — и вспомнил.

— Майна! — крикнул он. — Сестренку зовут Майна! И маму — Веся, и...

Он говорил, говорил, вспоминая все разом, захлебываясь, а Элеша сидела и слушала, и не могла вспомнить, слушала ли она когда-нибудь что-то приятнее.

Потом он убежал. Тень бежала за ним — новенькая, темная, живая, — и уже пробовала отстать у порога, но мальчик, наученный, придержал ее взглядом. Молодец. Будет жить.

Элеша осталась.

Встала, подошла к окну. За стеклом ползло по горам красное солнце, и в его косом свете на полу лежали тени всех вещей: стула, веретена, кувшина.

А ее — не было.

Она посмотрела на свои руки. Знакомые. Чьи-то. В одной — тонкая белая штука, острая. Игла? Наверное, игла. А зачем игла — уже не помнилось.

Женщина у окна улыбнулась солнцу, потому что оно было теплое и красивое, и она не знала за ним никакой вины.

В дверь снова поскреблись.

Но открывать было уже некому. Только костяная игла тихо стукнула об пол — и закатилась в самый темный угол, дожидаться того, кто однажды поднимет ее и научится продевать в нее ночь.