Провожатый Стеклобора

За солеными пустошами Верхнего края лежал Стеклобор — лес, который давно перестал быть лесом.

Ждан помнил это. Почти ничего другого он уже не помнил, а вот это — да.

Когда-то, еще при прадедах, по нему прошла Тихая зима, и все, чего она коснулась, застыло стеклом. Сосны в две сажени. Папоротник. Паутина между веток с застывшей на ней росой. Белка на полусъеденной шишке. Все сделалось прозрачным, звонким и острым до последней иголки. Красиво — так, что зубы ломит. И смертельно.

Потому что стекло помнит звук.

Крикнешь — и ближняя ветка отзовется, дрогнет, осыплется иглами тоньше волоса. За ней другая, третья, и вот уже весь лес звенит и рушится, и режет все живое в лоскуты. Через Стеклобор ходят молча. Дышат в тряпку, чтоб не свистело в горле. Ступают, как по тонкому льду над омутом.

Ждан водил через него людей.

Он один умел. Не оттого, что был тише прочих. А оттого, что платил лесу правильную цену.

Вот как это было. На развилке, где кончалась трава, к нему пришла девушка — Верея, из нижних солеварен. Руки в трещинах от рассола, в глазах — то самое, из-за чего люди суют голову в стеклянную пасть.

— Брат, — сказала она тихо, уже приучившись к тишине. — Три зимы назад. Ушел за оленем и не вышел. Он дудочник. С дудкой ушел, вот что страшно.

Ждан кивнул. Дудочник в Стеклоборе — все равно что с факелом в пороховом погребе.

— Плату знаешь? — спросил он одними губами.

— Соль. Все, что есть.

— Мне не соль, — сказал Ждан. — Лесу. Идем. Молчи. Что бы ни увидела — молчи.

Они вошли на рассвете.

Солнце било сквозь стеклянные стволы и рассыпалось на тысячи радуг, дрожащих на снегу. Каждый шаг отдавался в груди — не звуком, нет; звука они не смели, — а страхом звука. Ждан шел первым. У седьмого дерева он остановился, снял варежку и приложил голую ладонь к прозрачному суку.

Верея увидела, как под его пальцами вырос иней. Не простой. В морозной бусине, набухшей на ветке, качалась крохотная живая картинка: теплая кухня, женская спина у печи, каравай на столе. Секунда — и картинка застыла, замерла стеклом навсегда. А лицо у Ждана сделалось на волос пустее.

Она поняла цену.

Он платил памятью. Стеклобор весь был из чужой памяти — вырос из воспоминаний тех, кто здесь остался. За каждый переход провожатый вешал лесу свою: имя первой собаки, вкус материнского хлеба, лицо, голос, целый прожитый день. Голова его была как дом после пожара — стены стоят, а комнаты пусты.

Они шли долго. Ждан оставлял на ветках бусину за бусиной. Верея смотрела, как он потихоньку исчезает изнутри, и молчала — потому что нельзя, и потому что за брата.

Брата нашли к полудню.

Он стоял в стеклянной прогалине, поднеся дудку к губам, надув щеки, — навсегда. Рядом застыл олень, повернувший голову на первую ноту. Верея рванулась вперед. Ждан успел зажать ей рот ладонью — жестко, до боли, до крови на губе. Он помотал головой. Нельзя взять. Нельзя коснуться. Стекло весит как гора и звенит от одного дыхания.

Она плакала беззвучно, в его ладонь, и он держал, пока не отпустило.

Обратно шли другой тропой — прямая обвалилась бы от их горя, он это чуял. И вышли к Поющему оврагу — узкой стеклянной теснине, где даже шаг отдавался дрожью в стенах. Пройти можно было, лишь откупившись. Крупно. Лесу нужна была память громкая — самая яркая, самая звонкая, какую хранил человек.

Ждан полез в себя, в самые дальние, береженые углы. И нашел. Последнее светлое пятно, которое зачем-то берег все эти годы, не тратил: детский смех в этом самом лесу, девочка бежит впереди по солнечным радугам, лента в косе прыгает на ветру. Кто она — он уже не знал. Но ярче ничего не было.

Он отдал ее лесу.

Овраг унялся. Стены перестали дрожать. Они прошли.

Трава началась внезапно — мягкая, живая, шумная от кузнечиков. Мир снова гремел, и это было как вынырнуть. Верея упала на колени, дала себе наконец завыть в голос по брату — тут можно, тут громко, тут ничего не бьется.

Потом обернулась — поблагодарить.

Ждан смотрел на нее вежливо и пусто.

— Ты кто? — спросил он. И спросил без притворства.

Он не помнил ни ее, ни брата, ни перехода. Ни зачем он вообще стоит у этой кромки день за днем, зиму за зимой, встречая чужих людей и уводя их в стекло.

Верея не нашла слов. А Ждан уже отвернулся к лесу — там, у самой опушки, глубоко в прозрачной чаще, стояла маленькая стеклянная фигурка. Девочка. С поднятой рукой, с лентой в косе, застывшая на бегу, будто вот-вот засмеется.

— Чей-то ребенок, — пробормотал он равнодушно. — Заходят же с детьми, дурни.

И пошел к развилке — ждать следующего, кому нужно на ту сторону.