Тень взаймы

В Белокамне тень дороже воды.

Воду хоть возят — караванами, в бурдюках из козьей кожи, теплую, солоноватую, но возят. А тень не привезешь ни на каком верблюде. Ее растят.

Иса был теневод. Сын теневода, внук теневода — ремесло сидело в их роду глубоко, как у одних горшечное, у других ножевое.

Растят тень так. Берешь горшок из черной глины — обычная красная не годится, нужна та, что копают в старом русле, куда солнце не заглядывает. Кладешь черенок: живой ломтик настоящей тени, тонкий, как луковая шелуха. Поливаешь ночной водой — той, что тянут из колодцев только в темноте, пока Око спит за краем земли. И ждешь.

Через луну-другую из горшка лезет усик. Черный, прохладный на ощупь, будто гладишь дно колодца. Его пускают виться по жердям над двором — вот тебе и навес, живая тень, дышит, шевелится, дарит холодок даже в полдень, когда белый камень раскаляется так, что по нему босым не пройти и слово сказать лень.

Можно вырастить и другое. Тень-птицу для клетки, богачам на потеху. Тень-собаку у порога. А можно — и это самое дорогое, за это отдают дом и верблюда впридачу — тень-провожатого. Ростом с человека. Формой с человека.

Только вот черенок.

Живой ломтик тени не берут из воздуха. Своя тень у теневода — вот его питомник, его кошель, его кровь. Молодой теневод черен под ногами, тень тянется от пят шагов на десять, густая, хоть черпай. Старый — сер и жидок, тень рваная, до колен не достает.

А когда она кончится совсем...

В старом квартале Белокамня стоят белые люди. Соляные. Не статуи — были теневоды, из тех, кто израсходовал себя до последнего лоскута. Око их досмотрело. Кто остался без тени, того солнце видит целиком, до самой сердцевины, — и высаливает. Тихо. За один полдень. Стоишь и белеешь, как забытая в поле кость.

Иса ходил мимо них с детства. Один, в нише у общего колодца, был его дед. Иса всегда клал ему на край плошку с ночной водой. Так, по привычке. Мертвым теневодам вода ни к чему, но рука сама тянулась.

Наджа пришла на закате.

Закат в Белокамне — час щедрый: тени длинны и дешевы, всякий может позволить себе постоять в чужой. Старуха шла вдоль стены, ведя по ней ладонью, и Иса понял, что она слепая, еще до того, как она подняла к нему лицо с белыми, как разбавленное молоко, глазами.

— Ты теневод, — сказала она. Не спросила.

— Я теневод.

— Слепая я от рождения. — Она произнесла это без жалобы, просто чтоб он знал, с чем имеет дело. — Мужа своего, Данияра, ни разу не видала. Сорок лет прожили — и ни разу. Зато знаю его на ощупь и на холод.

— На холод?

— Он каждый вечер садился слева от меня. Вот тут. — Она тронула себя за левую щеку. — Солнце в окно, а он между мной и солнцем, спиной. И тень его на стену ложилась, и краем — мне на щеку. Прохладой. Я по этой прохладе и знала: дома. Пришел. Сидит.

Она помолчала.

— Весной помер. Стена теперь теплая весь вечер. Теплая и теплая, хоть плачь. Не могу привыкнуть.

Иса молчал. За спиной у него шелестел на жердях черный виноград тени, дышал холодком.

— Мне бы его, — сказала Наджа. — Провожатого. Чтоб слева садился. Плечо у него одно ниже другого было — с крыши упал в молодости, срослось косо. Широк в кости. И шапку не снимал, даже в дому, войлочную, круглую. Вот такого.

Ее пальцы в воздухе слепили ей одной видимую фигуру. Плечи. Наклон. Купол шапки.

Иса знал, сколько стоит провожатый. И знал, что она не знает.

— Провожатому нужен большой черенок, — сказал он мягко. — Живой. Черный. Это не усик для навеса, это...

— У меня есть. — Она развязала узелок на конце головного платка и высыпала на прилавок медяки. Их было мало. Их было смешно мало, на них и тени-птицы не купишь.

Иса смотрел на эти медяки. Потом на ее теплую, пустую весь вечер стену, которой он не видел, но которую вдруг увидел очень ясно. Сорок лет прохлады слева. И вот — ничего.

— Хватит, — сказал он.

Он взял черный горшок. Присел на корточки прямо во дворе, где солнце ложилось косо и его собственная тень тянулась через весь двор к воротам, густая, молодая, шагов на десять. Он приложил к ней тонкий костяной нож — там, где у тени было плечо, — и снял ломоть. Не тонкий, как для навеса. Толстый. С хорошую ладонь.

По руке прошло холодом. По-настоящему.

Он лепил из ломтя, слушая ее слова, как гончар слушает форму. Плечо ниже. Еще ниже, косо. Шире в кости. Купол шапки. Он мял живую тьму пальцами, и она садилась в горшок покорно, тяжело, впитывая ночную воду.

Когда он поднялся, тень его лежала уже не через двор. До колодца, не дальше. К самым воротам не доставала.

— Поставишь у западной стены, как солнце к закату, — сказал он, отдавая горшок ей в руки, теплые, сухие, старушечьи. — Она сама сядет слева. Поливай ночной водой раз в три дня. И... разговаривай с ней. Тени это любят. Растут гуще.

Наджа прижала горшок к груди, как ребенка.

Два медяка Иса ссыпал ей обратно в узелок, а остальные не взял вовсе.

В тот вечер в одном теплом доме на западной стороне остыла наконец стена. Легла на нее тень — широкая, косоплечая, в круглой шапке, — и краем прохлады тронула сморщенную щеку. И старуха заговорила с темнотой, тихо, обо всем подряд: про воду, про соседку, про то, где болит.

А Иса шел домой в последнем свете, и тень его волочилась по белому камню коротким рваным лоскутом, едва за пятки.

Он прошел старым кварталом, мимо соляных людей. У ниши с дедом остановился, долил в плошку ночной воды. Дед белел в сумерках, спокойный.

— Отрастет, — сказал ему Иса. Не очень уверенно.

Дед свою не отрастил.

Завтрашний полдень будет с ним честен, Иса это знал. Око не любит тех, кто раздает себя даром. Но это завтра. А сегодня где-то на западной стороне остыла стена, и кто-то снова сидит слева.

За это, решил Иса, не жалко и ломтя.

Он опустил ладонь — просто проверить. Тень качнулась под ногами и не дотянулась до пальцев самую малость.

Самую малость.

Пока еще — только малость.