Пересчет до дождя

Я двадцать лет считаю чужие остатки. Аудитор. Меня зовут, когда пахнет жареным: инвентаризация, ревизия, «посмотрите свежим глазом». Я и смотрю. У меня в голове что-то вроде сигнализации — увижу колонку цифр и сразу чувствую, где кто-то аккуратно нарисовал лишний ноль, а где, наоборот, спрятал минус.

В Липецк я приехал в командировку по нынешним делам. Гроза началась к вечеру — небо стало цвета старого чугуна, ливень встал стеной, свет замигал. Гостиница у вокзала, коридор с ковровой дорожкой, вентилятор гоняет теплый воздух. Я вышел на лестницу покурить у окна — курить в номере нельзя, датчик.

Молния ударила совсем близко. Погас свет. Я стоял в темноте на площадке между этажами и слушал, как по жестяному карнизу лупит дождь.

Свет дали.

Только дорожка на лестнице стала другой — потертой, с латкой. И плакат на стене: «Слава труду», буквы красные, шрифт из другой жизни. Я спустился в вестибюль. За стойкой сидела дежурная с высокой прической, перед ней — тяжелый черный телефон и журнал регистрации, разграфленный от руки.

— Товарищ Соколов? — она глянула в журнал. — С базы райпотребсоюза? Вас там с обеда ждут, ревизия же завтра начинается. Дождь-то какой, а. Хорошо, что доехали.

Я открыл рот. Закрыл. За окном стоял грузовик с деревянным бортом, мокрый, синий. На стекле газетного киоска — «начало июня, 1971». Я это прочитал три раза.

Соколов так Соколов.

База была на окраине, за путями. Длинные пакгаузы, рампа, запах мешковины, машинного масла и почему-то стирального порошка — его как раз завезли, целую партию. Кладовщик, дядя Гриша, встретил меня настороженно, как встречают всякого, кто приехал считать.

— Вы, товарищ ревизор, шибко-то не лютуйте. У нас тут все по-честному.

По-честному. Я это уже слышал раз сто в своей будущей жизни.

Мне выдали амбарную книгу — толстую, в коленкоровой обложке, страницы разлинованы вручную, записи химическим карандашом. Комиссия официально начинала завтра, а сегодня я, как «представитель», должен был просто ознакомиться.

Я и ознакомился. И через сорок минут у меня под ребрами шевельнулся тот самый холодок, который я ни с чем не спутаю.

Недостача. Не воровство даже — пересортица, которая копилась месяцами и вот-вот всплывет. Крупу гречневую отпускали, а списывали как перловку, дешевле. Разница по копейке на килограмме, а килограммов — тонны. Плюс тот самый порошок: по накладной пришло сто двадцать ящиков, по факту в углу стояло сто десять. Десять ящиков растворились где-то между рампой и полкой.

Я пролистал книгу назад. Почерк дяди Гриши — ровный, старательный. А в марте — чужая рука. Быстрая, с наклоном. Кто-то подписывал приемку за него. Вот тут и утекло.

Завтра приедет комиссия из района — трое строгих людей в костюмах. Они найдут эту недостачу к концу второго дня, составят акт, и дядю Гришу, который тут ни при чем кроме своей доверчивости, потащат под статью. Я знал, чем такое кончалось. Не для него — для его семьи.

И вот тут во мне подрался аудитор с человеком.

Аудитор говорил: не лезь. Ты вообще не отсюда, тебя тут нет, завтра гроза кончится — и все, растворишься, как те десять ящиков. Человек говорил другое.

Я остался на базе до ночи. Попросил у дяди Гриши все накладные за полгода — он таскал их пачками, курил в форточку и глядел на меня, как на диковину.

— Ты чего ищешь-то?

— Ищу, где у тебя дырка, дядя Гриша. Пока не приехали те, кто ищет виноватого.

К утру я разложил все по стопкам. Пересортицу можно было закрыть, если провести законный акт переоценки — механизм существовал, просто никто на базе им не пользовался, боялись бумажек. А десять ящиков порошка нашлись в накладной от смежной базы: их приняли, но записали не на тот склад. Не украли — заплутали в учете. Классика. Я в своем веке такое разгребаю каждую неделю.

К приезду комиссии у меня был готов черновик: где что перекинуть, какие цифры свести, чтобы все сошлось по-честному, без подлога — просто наведен порядок в бумагах, который давно надо было навести.

Старшая комиссии, женщина с жестким пробором, читала мои листки долго. Потом сняла очки.

— Аккуратно работаете, товарищ Соколов. Где так научились?

— Долгая история, — сказал я. Куда уж дольше — на пятьдесят лет вперед.

Дядю Гришу не тронули. Пересортицу закрыли переоценкой, порошок нашли по бумагам смежников. Кладовщик к вечеру все порывался налить мне в подсобке, я отнекивался, а он совал в карман кулек с теми самыми ирисками, которые тут отпускали на развес.

— Ты, Соколов, человек, — сказал он. — Другой бы галочку поставил да уехал.

Гроза давно прошла. Меня разморило в подсобке под тиканье ходиков, я привалился к мешкам с той самой злополучной гречкой — и провалился.

Лестница. Ковровая дорожка — новая, чистая. Датчик дыма мигает красным. В окне — мокрый ночной Липецк, фары на кольце, реклама на крыше.

В кармане пиджака хрустнул кулек. Ириски. На развес.

Я вернулся в номер, включил ноутбук с квартальным отчетом заказчика — цифры, сводные таблицы, где кто-то опять аккуратно спрятал минус. Работа знакомая. Я делаю ее быстро и хорошо, за это мне и платят.

Вот только теперь, разворачивая очередную ведомость, я все чаще ловлю себя на мысли: а хочу ли я обратно, в тот июнь, где за цифрой стоял живой дядя Гриша с ирисками в кармане? Где недостача — это не строчка в отчете, а чья-то судьба?

Ириски я не съел. Лежат в ящике стола. Иногда достаю, нюхаю. Пахнут дождем и мешковиной.