Комната или ветер

Лифт в старом доме на Большой Санкт-Петербургской дернулся между вторым и третьим и встал.

Темнота. Пахло машинным маслом и пылью, я тыкал в кнопки — глухо, ни звонка, ни света. Постоял, подышал, ругнулся. Минут пять прошло. Или десять — кто там считал в темноте.

Потом створки разошлись сами.

За ними не было подъезда. Был берег.

Озеро Ильмень лежало под низким небом — серое, широкое, до самого края земли, и ветер гнал по нему рябь мелкими злыми морщинами. На песке — перевернутые лодки, сети на кольях, запах тины и рыбы. Осень. Та осень, которую я потом, разобравшись, назвал шестидесятым годом: по газете в сельпо, по ценам, по всему.

В той, оставленной жизни я снимаю обзоры на снаряжение. Палатки, спальники, горелки — тысячи подписчиков смотрят, как я мокну под дождем и рассказываю, какой тент держит воду. Рюкзак был со мной. Хороший рюкзак, легкий, из будущего.

Дикарем я и остался. Куда мне еще.

Поставил палатку на пригорке над берегом — двухслойную, с проклеенными швами, растяжки на колышки, юбку присыпал песком. Отдыхающих на Ильмене в эту пору не водилось: сезон кончился, вода стыла, ночами уже прихватывало лужи ледком. Рыбаки из деревни поглядывали на мой оранжевый купол, как на упавший метеорит.

— Это чего у тебя? Парашют?

— Палатка.

— А брезент где? Замерзнешь ведь, милок.

Не замерз. Спальник держал до минуса, коврик отсекал холод от земли, горелка кипятила котелок за три минуты. Мужики приходили смотреть на синий газовый цветок под котелком и цокали языками. Я объяснял — газ, баллон. Они не очень верили, но чай пили.

А потом пришла Антонина.

Вдова, лет тридцати пяти, платок, руки красные от студеной воды — она этой водой полоскала белье прямо в озере, у мостков. Дом у нее был крепкий, пятистенок, муж утонул на подледном три года как, детей не нажили. Она принесла мне вареной картошки в чугунке и снетков — мелкая ильменская рыбешка, вяленая, соленая, к пиву бы ее, да пива не было.

— Живешь тут, как бирюк, — сказала она, глядя на палатку. — У меня комната стоит пустая. Печь топлю все равно. Шел бы в дом, ночи уж холодные.

Вот тут и начался мой выбор.

Палатка или комната. Ветер или печь. Свобода дурака с рюкзаком — или теплый угол, чугунок картошки к ужину и женщина, которая смотрит на тебя так, будто ты вернулся, а не пришел впервые.

Я ходил к ней на чай. Помогал по хозяйству — поправил мостки, переложил печную вьюшку, показал, как заточить нож так, чтоб брал волос. Она смеялась редко, но хорошо — вся сразу, до морщинок у глаз. Вечерами мы сидели у печи, и она рассказывала про озеро, про снетка, про то, как муж уходил на лед и не вернулся, а она все ждала, дура, до весны.

— Оставайся, — сказала она однажды. Не жалобно — просто, как про погоду. — Хозяйство есть. Руки у тебя правильные. Чего тебе там, в твоих краях.

И я чуть не остался.

Чуть.

Потому что теплая комната — это ведь не про комнату. Это про то, что кто-то ждет тебя со студеной воды и греет картошку. А палатка — она про то, что ты никому ничего не должен и завтра можешь свернуть купол и уйти за горизонт, где серая вода сходится с серым небом.

Я выбрал не комнату и не палатку.

Я выбрал сказать ей правду — насколько мог. Что я не отсюда. Что уйду, как только меня отпустит, а меня отпустит, я чую. Что оставаться, обманывая, — хуже, чем уйти честно.

Она долго молчала. Потом кивнула.

— Иди. Только палатку свою оранжевую оставь. Красивая. Буду смотреть с мостков — вроде и не одна.

Палатку я оставил. Ей и снетков наловил напоследок — целый мешок, показал, как вялить правильно, на ветру, не на солнце. Она стояла на мостках, маленькая, в платке, и ветер трепал концы.

Лифт нашелся там же, где я вышел, — темный проем в склоне у старого сарая, куда я и залезать-то боялся. Створки сошлись, дернулось, машинное масло, темнота. Вышел я на третьем этаже дома на Большой Санкт-Петербургской, соседка сверху орала в шахту: «Опять застрял, окаянный!»

Палаток у меня дома штук двадцать. Все лучше той, оранжевой.

А я иногда думаю: стоит ли она еще на пригорке над Ильменем? И смотрит ли кто с мостков на серую воду — вроде и не один.

Обратно? Нет, пожалуй. Там я все сказал правильно.

Но снетков с тех пор нигде найти не могу. И картошка не та.