Лента контента

Туман в Выборге приходит первым. Раньше рыбаков, раньше света, раньше самого утра — вползает с залива по улице Водной заставы, гладит булыжник, ложится к порогам, как большая усталая собака.

Тимка не спал.

Он лежал в кровати на Прогонной, в квартире с наклонными потолками и окнами прямо на брусчатку — дом старый, шведский еще, мать говорила, ему лет триста, если архивы не врут, — и слушал, как где-то капает. То ли кран. То ли крыша. То ли само время подтекает где-то в углу, кап да кап, и никто не подставит ведро.

Спать он не умел. Вот так, честно: не умел, и все. Другие дети закрывают глаза — и падают куда-то вниз, в теплую яму без снов, а Тимка закрывал и продолжал думать. О контрольной. О том, что сказал Ромка на перемене. О том, почему вода мокрая, а огонь нет. К утру он выползал из постели серый и мятый, как забытая на подоконнике варежка.

А в эту ночь за окном качнулся огонек.

Не фонарь на столбе — те горели ровно, скучно, электрическим своим равнодушием. Этот был другой. Живой. Теплый. Он покачивался на уровне второго этажа, будто кто-то нес в кулаке кусочек вечера и боялся расплескать.

Тимка прилип носом к холодному стеклу.

Внизу, по мокрому булыжнику, шел старик. Длинный, сутулый, в пальто до пят и в шляпе, с которой стекал туман. На плече он держал шест — тонкий, выше него самого, — а на конце шеста горело то самое пламя. Старик подходил к чугунному фонарю на углу, тому самому, который днем стоял просто так, слепой и ржавый, и Тимка сто раз думал, что его давно пора спилить. Поднимал шест. Касался.

И фонарь загорался.

Но горел он неправильно. Не белым, не желтым — а каким-то закатным, розовато-медовым, тем цветом, каким небо бывает ровно одну минуту в сутки, перед тем как совсем стемнеет. И от этого света Тимке вдруг ужасно, до зевоты, до слез захотелось спать.

Он не лег. Он натянул штаны прямо на пижаму, сунул ноги в ботинки — не на ту, кажется, ногу, да какая разница, — и выскользнул на лестницу.

На улице пахло морем, палыми листьями и немножко корицей — где-то в подвале на Крепостной пекарь уже месил на утро, хотя до утра было как до Луны. Брусчатка блестела. Фонарь на углу лил свой медовый свет, и в этом свете сидел кот.

Серый. Дымчатый. Цвета соли, если соль оставить намокнуть.

— Поздновато для прогулок, — сказал кот.

Тимка не удивился. Ночью, если честно, ничему особо не удивляешься; ночь для того и придумана, чтобы в нее помещалось невозможное, а к утру закрывалось обратно, как книжка.

— Ты говоришь, — только и сказал он.

— Я много чего делаю, — кот зевнул, показав розовый язык. — Меня зовут Соль. А того, за кем ты крадешься, — Ефрем Осипыч. Фонарщик. Последний, вообще-то, во всем городе. Раньше их было двенадцать.

— А куда делись остальные?

— Спать легли, — просто ответил Соль. — Хорошая работа. Все, кто ей занимался, в конце концов очень крепко засыпают.

Старик к тому времени ушел вперед, свернул на Крепостную, и его огонек уже таял в тумане. Тимка припустил следом. Кот бежал рядом мягко, беззвучно, будто не касался камня.

— Что это за свет? — спросил Тимка на бегу. — Почему от него спать хочется?

— Потому что это вечерний свет, — сказал Соль. — Настоящий. Ефрем ловит его каждый день, за одну минуту до темноты, в тот самый миг, когда солнце уже ушло, а ночь еще не пришла. Между. Он копит этот свет в лампах и раздает городу. Чтобы люди засыпали по-человечески, а не ворочались, как ты.

Тимка сглотнул.

— А я почему не засыпаю?

Кот остановился. Посмотрел на него желтыми, как два маленьких фонаря, глазами.

— Потому что, малыш, над твоим домом лампа погасла. Одна-единственная. Самая главная. На Часовой башне.

Они как раз вышли на площадь.

Часовая башня стояла посреди Выборга, как всегда — тяжелая, каменная, с зеленой шапкой и старыми часами, которые давно показывали то, что им вздумается. Ефрем Осипыч ждал их у подножия. Вблизи он был совсем древний: лицо в морщинах, как кора, глаза выцветшие, а руки — большие, спокойные руки человека, который сто лет делал одно и то же и делал хорошо.

— Не спится, значит, — сказал он Тимке. Не спросил — сказал, будто и так знал. — Верхняя лампа погасла три зимы назад. Мне туда уже не подняться, ноги не те. А без нее половина города спит вполглаза. И ты в том числе.

Он протянул Тимке шест. Тот оказался легким, теплым, живым — как ветка, которая еще помнит, что была деревом.

— На конце — последняя искра сегодняшнего заката, — сказал старик. — Одна. Донеси ее наверх, до самой лампы. Не побеги. Не задержи дыхание — от этого она гаснет. Просто дыши ровно и иди. Сможешь?

Тимка задрал голову. Башня уходила в туман, и вершины видно не было — только смутный намек, только тьма, в которую вкручивалась узкая каменная лестница.

— А если погашу?

— Тогда завтра поймаем новую, — пожал плечами Ефрем. — Закат бывает каждый день, мальчик. В этом вся его доброта.

И Тимка пошел наверх.

Ступени. Холод под пальцами. Дыхание — вдох, выдох, ровно, ровно, как учил старик. Искра на конце шеста дрожала, будто ей было страшно, и Тимка вдруг понял, что это он сам дрожит, а искра только повторяет.

Выше.

За узкими окошками проплывал спящий город. Крыши. Флюгеры. Круглая башня внизу, похожая на шахматную ладью. Залив, укрытый одеялом тумана, и одинокая лодка, забытая у причала. Луна выкатилась из-за облака — круглая, желтая, слегка щербатая с одного бока — и посмотрела на Тимку с любопытством, как соседка из-за занавески.

Он шел и вдруг перестал думать.

Впервые в жизни — понимаете? Ни про контрольную, ни про Ромку, ни про то, почему вода мокрая. Только ступени, только дыхание, только теплый огонек в кулаке. Голова стала пустой и светлой, как вымытое к празднику окно.

Наверху был ветер и была лампа.

Огромная, чугунная, с закопченными стеклами, слепая уже три зимы. Тимка поднес шест. Рука не дрожала. Искра потянулась к фитилю — медленно, лениво, как кошка потягивается спросонья, — и вспыхнула.

Медовый свет разлился по площади. Потек по улицам, по крышам, забрался в окна, лег на подушки спящих. И весь Выборг — старый, каменный, туманный — разом вздохнул и уснул еще крепче; было слышно, как во всем городе разом стихло последнее «не спится».

Внизу Ефрем Осипыч снял шляпу.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь можно.

И Тимка не заметил, как оказался снова на площади, и не заметил, как Соль потерся о его ботинок, и совсем уж не заметил, как старик коснулся его лба теплой большой ладонью — той самой минутой заката, спрятанной про запас.

— Спи, — сказал фонарщик. — Ты заслужил.

Проснулся Тимка в своей кровати.

За окном был день — обычный, серенький, выборгский. Брусчатка блестела после дождя. Фонарь на углу стоял слепой и ржавый, как всегда, и никакого шеста, никакого старика.

Но спал Тимка в ту ночь так, как не спал ни разу в жизни: глубоко, тепло, без единой мысли. И потом каждую ночь тоже.

А на подоконнике, снаружи, сидел серый кот цвета мокрой соли. Сидел и смотрел — не на Тимку, а куда-то на Часовую башню, где в самой вышине, если приглядеться, теплился один медовый огонек. Тихий. Теплый.

Горит до сих пор, говорят.

Спи и ты.

В Выборге сны тяжелые.

Город старый — камни в мостовой помнят шведов, финнов, войну, — и все это как-то оседает в голове того, кто здесь спит. По утрам Вера просыпалась с ощущением, будто ночью таскала мешки. Она жила на Крепостной улице, в доме с толстыми стенами и окнами на Часовую башню, и первые полгода думала, что хуже бессонницы ничего не бывает.

Смешно.

Ее разбудил не звук. Скорее — отсутствие звука; та особенная выборгская тишина, что наваливается после полуночи, когда стихает даже ветер с залива. Вера открыла глаза во сне (она уже потом научилась различать: вот это — сон, а вот это — так называемая явь) и увидела его.

Он стоял у окна.

Высокий. В чем-то темном — не то пальто, не то просто сгусток комнатной темноты, принявший форму человека. Лица она разглядеть не могла и одновременно знала его наизусть: тяжелые веки, тонкий рот, скула, о которую хотелось порезаться.

— Ты меня звала, — сказал он.

Голос был низкий, с какой-то усталой лаской. Так говорят с теми, кого знают тысячу лет.

— Я тебя не звала, — ответила Вера. Во сне голос слушался плохо. — Я вообще тебя не знаю.

Он улыбнулся. Или ей показалось. Подошел — не шагами, а как подъезжает трамвай, плавно наплывая, — и провел пальцем по ее ключице. Кожа под пальцем вспыхнула, как спичка о коробок.

А потом Вера проснулась. По-настоящему. За окном серело, орал чей-то будильник этажом выше, и ключица горела так, что она полночи потом сидела перед зеркалом в ванной, разглядывая покрасневшую полосу.

Привиделось, сказала она себе. Мало ли.

Днем Выборг лечит. Она шла на работу — Вера реставрировала книги в городской библиотеке Аалто, той самой, с волнистым деревянным потолком, — и город тек мимо: рыбный запах от рынка, чайки, туристы, щелкающие Круглую башню на телефоны. Кофе в «Респекте» на Ленинградском. Мостовая, скользкая после дождя. Все нормальное, дневное, теплое.

К вечеру она забывала.

К ночи он возвращался.

Второй раз он не стоял у окна. Он лежал рядом. Вера чувствовала на плече его дыхание — прохладное, как воздух из подвала, — и не могла шевельнуться. Не от страха. От чего-то другого, для чего у нее не находилось приличного слова.

— Кто ты, — прошептала она. Уже без вопросительного знака; сил на вопрос не было.

— Тот, кого ты придумала, чтобы не сойти с ума в одиночку, — ответил он. — Или тот, из-за кого ты с ума сойдешь. Выбирай.

— А между?

— Между ничего нет. Между — это ты сама.

Он наклонился, и она забыла, о чем спрашивала.

Так прошла неделя. Потом две.

Вера похудела. Под глазами легли тени, которые не бралась замазать никакая косметика. На работе Марина Сергеевна, заведующая, поглядывала с тревогой и однажды прямо спросила: «Верочка, ты часом не влюбилась? На тебе лица нет». Вера засмеялась — коротко, некрасиво — и промолчала. Что тут скажешь. Да, влюбилась. В того, кого нет.

Он начал знать про нее то, чего не знала она сама.

Например: что в детстве, в Каменногорске, она тонула в карьере и ее вытащил мальчик, которого она потом не смогла найти. Она никогда никому не рассказывала. А он — рассказал ей. Ее же историю. С деталью, которую она забыла: у мальчика была родинка на виске.

Точно такая, как у него.

— Это ты, — сказала Вера. Внутри все оборвалось; будто пол в лифте ушел вниз. — Тогда, в карьере. Это был ты.

— Я много раз тебя вытаскивал, — сказал он спокойно. — И много раз топил. Это долгая история, Вера. И у нас мало ночей.

— Почему мало?

Он не ответил. Отвернулся к окну, за которым темнела башня, и в профиль был так красив, что у нее заныли зубы.

Она пошла к врачу. Не сразу — гордость, стыд, «что я, ненормальная». Но пошла. Молодой невролог в поликлинике на Ленина слушал ее, кивал, писал. Сонный паралич, сказал он. Классика. Гипнагогические галлюцинации — это когда мозг еще спит, а вы уже как бы бодрствуете. Люди видят фигуры у кровати, чувствуют присутствие. Некоторые народы называли это демонами. Инкубами. Ничего мистического — химия, дефицит сна, стресс. Вот, пропейте.

Он выписал ей таблетки.

Вера пила их четыре дня.

Четыре ночи он не приходил, и это оказалось хуже всего. Хуже страха, хуже стыда. Пустота в постели была физической, как дыра в зубе, куда все лезет язык. На пятую ночь она смыла таблетки в унитаз — по одной, глядя, как их уносит вода, — и легла, дрожа, как перед свиданием.

Он пришел.

— Ты вернулась, — сказал он. Без упрека. С чем-то похожим на нежность, только темнее.

— Я не могу без тебя, — сказала Вера. И это было правдой, и это было страшно, и ей было все равно. — Скажи, что ты настоящий. Соври, если надо. Просто скажи.

Он долго молчал.

— Открой окно, — сказал он наконец.

— Что?

— Сейчас. Проснись — по-настоящему — и открой окно. Если я настоящий, я буду там. Внизу, на Крепостной, под фонарем. Если тебе все это снится — там никого не будет. И ты пойдешь к врачу, и станешь пить свои таблетки, и забудешь меня. Так честнее.

— А если ты там будешь?

Он наклонился к самому ее уху.

— Тогда спускайся, — прошептал он. — И больше не поднимайся.

Вера открыла глаза.

По-настоящему — она уже умела различать. Серый предрассветный Выборг, тишина, будильник наверху еще не орал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Она встала. Босиком, по холодному полу, подошла к окну. Рука на щеколде дрожала так, что металл дребезжал.

Внизу тянулась пустая Крепостная. Мокрый булыжник блестел под единственным фонарем. Ни души — только чайка ковырялась в урне да где-то за углом, на Прогонной, шумел одинокий автомобиль.

Пусто.

Вера выдохнула — с облегчением и с такой тоской, что подкосились ноги. Ну вот. Значит, врач прав. Значит, химия, паралич, дефицит сна. Значит, она просто очень, очень одинока.

Она уже отворачивалась от окна.

И тут фонарь мигнул.

Один раз — как моргают, когда хотят, чтобы ты присмотрелся. И в короткой этой тьме, в провале между «горит» и «горит снова», под фонарем кто-то стоял. Высокий. В темном. С лицом, поднятым к ее окну.

Фонарь загорелся ровно.

Внизу опять было пусто.

Вера стояла у открытого окна, и холодный залив дышал ей в лицо, и она уже знала — с ужасом, со счастьем, с тем самым, для чего нет приличного слова, — что сейчас наденет пальто прямо на ночную рубашку.

И спустится.

И больше не поднимется.

В Выборге зимой темнеет рано. К четырем — уже синева, к пяти — чернильная густота, в которой фонари на Крепостной улице кажутся не лампами, а маленькими печками, забытыми кем-то в воздухе.

Снег пахнет дымом. И морем — хотя залив давно подо льдом и должен бы пахнуть никак.

Поле было десять.

Жила она в доме номер семь по Прогонной — в том самом, с угловым эркером и облезлой штукатуркой, под которой проступает финская кладка, как старая татуировка под выцветшей рубашкой. Бабушка ее, Айно Юрьевна, говорила: «Этот дом помнит четыре языка и трех котов». Что значило «трех котов» — Поля не уточняла. Бабушка иногда выражалась так, что лучше было кивнуть и пойти пить чай.

Чай у них был с брусникой. Всегда.

По вечерам, когда ветер шел с залива и тряс жестяные подоконники, Поля забиралась в эркер с ногами, прижималась лбом к стеклу и смотрела на башню. Башня Святого Олафа стояла напротив, через мост, через Замковый остров, через семь веков. Толстая, белая, с зеленой шапкой купола. И в самом верхнем круглом окне, что под куполом, по ночам иногда — не всегда, а так, через раз, через два — загорался свет.

Не электрический. Это Поля знала точно.

Электрический — он ровный, скучный, как контрольная по математике. А там свет был — теплый, прыгающий, будто кто-то носит по комнате свечу и не может найти, куда ее поставить.

— Бабуль, а кто там живет?

Айно Юрьевна, не отрываясь от вязания, отвечала:

— Жилец.

— Какой жилец?

— Лунный.

И все. Больше ни слова. Будто это было исчерпывающее объяснение, как «почтальон» или «слесарь».

В ту зиму — а была это, кажется, зима девяносто восьмого, хотя кто их теперь считает, — случилось вот что.

В ночь с пятницы на субботу у бабушки заболело сердце. Не страшно, но ощутимо: она сидела на кухонной табуретке, держалась за грудь и улыбалась виновато, будто извинялась перед табуреткой. Скорая ехала из Папулы — это другой берег, и зимой по льду они не ездят, а едут в объезд, через Северный, и пока доедут — можно успеть сварить три кастрюли супа.

Поля бегала по кухне, не зная, что делать.

— Полюшка, — сказала бабушка. — Сбегай-ка в башню. Скажи жильцу: Айно просит лунного молока. Полкружки хватит. И возвращайся.

Поля решила, что бабушка бредит.

— Какого молока?

— Лунного. Он поймет. И не бойся ничего — слышишь? Самое страшное в этом городе — это таможенник на пароме, а не башня. В башню иди.

Ключ у нее уже был в руке. Маленький, медный, с фигурной бородкой, похожей на букву «Ж».

Поля надела пуховик поверх пижамы. Шапку. Боты не зашнуровала — некогда. И выскочила.

На улице было тихо.

Так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ее собственными шагами — не сзади, не где-то, а прямо под ней, отдельной маленькой музыкой.

Прогонная спускалась к Крепостной. Крепостная — к мосту. Мост — на остров. Остров — в башню. Маршрут она знала наизусть: летом ходила туда с классом, зимой — с бабушкой, в марте — одна, тайком, чтобы собирать на бастионах круглые блестящие камушки, которые здесь называют «слезами шведа».

Фонари горели через один. Снег падал — не сверху, а как-то вбок, будто его сдувало с крыш.

На мосту она остановилась.

Залив внизу был черный, гладкий, и в нем отражалась луна — большая, как сковорода, на которой бабушка жарит салаку. Луна стояла прямо над башней. И Поле показалось — а может, и не показалось, — что от луны к круглому окошку тянется тоненькая нитка. Не луч. Именно нитка. Серебряная. Подрагивающая.

По мосту никто не шел.

В замке тоже не было ни души — будка охранника пустовала, ворота были закрыты, но не на засов, а просто прислонены. Поля толкнула — створка отъехала с тем особенным деревянным вздохом, какой бывает только у очень старых дверей.

Внутри двора пахло сеном. Откуда сено зимой во дворе крепости — Поля не знала и решила не думать.

Лестница в башне — каменная, винтовая, с протертыми посередине ступенями, как старая ложка. Сто тридцать ступенек. Поля считала, чтобы не бояться. На семидесятой она сбилась. На сотой — перестала считать вообще.

Наверху была дверь.

Маленькая, низкая, с медной скважиной. Ключ подошел. Конечно, подошел — иначе зачем бабушка его дала.

Поля толкнула дверь и вошла.

Комната под куполом была круглая. Деревянный пол. Балки. Большое круглое окно — то самое, на которое она смотрела из эркера. А посреди комнаты, прямо на полу, сидел кот.

Большой. Серый. С белой манишкой и очень печальными глазами.

На голове у кота — маленькая красная шапочка, набекрень. Как у швейцара в гостинице «Дружба», куда Поля однажды заходила с мамой.

Кот посмотрел на Полю. Подумал. И сказал:

— Ну наконец-то. Я уж думал, она не вспомнит.

Голос у него был — как у учителя истории. Размеренный, чуть надтреснутый, с финским «р», которое перекатывается во рту.

Поля села на пол. Просто села. Не от страха — от того, что ноги перестали держать.

— Айно… — начала она.

— Я знаю, — сказал кот. — Молоко. Полкружки. Сейчас.

Он встал — ленивый, тяжелый, со скрипом, как старый сундук, — и прошел к окну. Лапой — настоящей кошачьей лапой, но удивительно ловкой — отодвинул серебряную нитку, которая тянулась от луны, и подставил под нее фарфоровую кружку. Кружка была белая, с синим выборгским гербом. Откуда у кота такая — отдельная история, и Поля не стала спрашивать.

Нитка дрогнула.

По ней побежали капли. Они стекали в кружку — медленно, по одной, и каждая, падая, тихонько звенела: «тинь, тинь, тинь». Не как вода. Как маленький колокольчик в чужом кармане.

— Долго, — сказала Поля.

— Полкружки лунного молока, — сказал кот, — копится двадцать минут. Земное время. Сядь, погрейся. Печка слева.

Печки никакой Поля не видела. Но повернула голову — и печка, конечно, была. Маленькая, изразцовая, с зелеными плитками, и в ней потрескивало.

Кот сел рядом.

— Ты тут давно живешь? — спросила Поля, потому что молчать было неловко.

— С тысяча двести девяносто третьего, — сказал кот.

— Это сколько?

— Это много.

— А что ты тут делаешь?

— Собираю. — Кот зевнул, очень по-кошачьи, показав розовый язык. — Слушай: луна — она ведь не сама светит. Ей помогают. Каждую ночь по нитке стекает молоко — для тех, кто болен, для тех, кто не спит, для тех, кто заблудился. Кто-то должен сидеть и подставлять кружку. Иначе все прольется в залив, и зря.

— А почему именно ты?

Кот посмотрел на нее. Печально.

— Потому что я был очень плохим котом, — сказал он. — В тысяча двести девяносто третьем я съел канарейку у одного шведского рыцаря. А канарейка была не простая — она пела колыбельные луне. Луна обиделась. И сказала: «Ладно, кот. Будешь теперь сам». С тех пор сижу.

— Семьсот лет?

— Семьсот тридцать два, если точно.

— Тебе скучно?

Кот молчал долго.

— Иногда, — сказал он наконец, — приходят дети. Как ты. И тогда не скучно.

Кружка наполнилась.

Кот подал ее Поле — обеими лапами, торжественно, как чашу. Молоко внутри было голубовато-белое и слегка светилось.

— Беги, — сказал он. — Не расплескай. И знаешь что?

— Что?

— Приходи еще. Не каждую ночь, конечно. А так — иногда. Снеси кружку обратно. Расскажи, как дела у бабушки. У нее лет пятнадцать назад тоже был ключ.

Поля замерла.

— У бабушки?

— А ты думала, я ей просто так молоко даю? — Кот усмехнулся. — Она в сорок четвертом сюда приходила, девчонкой. После эвакуации. Тоже за молоком. Только тогда — для своей матери. Так что мы знакомы.

Поля побежала вниз.

Сто тридцать ступенек. Двор. Ворота. Мост. Залив под мостом — серебряный, не черный больше: луна уже стояла прямо в зените, и нитка ее казалась толще, ярче.

Дома у бабушки сидел врач — приехал быстро, в объезд. Айно Юрьевна лежала на диване и слабо улыбалась.

— Принесла? — спросила она одними губами.

Поля протянула кружку.

Врач странно посмотрел — на кружку, на свет внутри, на синий герб, — но ничего не сказал. Только покачал головой и стал собирать саквояж.

Айно Юрьевна выпила половину. Прикрыла глаза. И уснула — мягко, ровно, как засыпают только в детстве.

Поля сидела рядом и держала ее за руку.

За окном падал снег. Над башней висела луна. В круглом окошке под куполом — она это видела — мелькнула серая тень в красной шапочке. Тень помахала лапой.

Поля помахала в ответ.

Потом она и сама задремала — там же, на полу, у дивана. Ей снилось, что она снова поднимается по винтовой лестнице, и кот сидит наверху, и говорит ей: «Ты молодец. Спи».

И она спала.

А за стеной — спал весь Выборг: и Крепостная, и Прогонная, и Северный вал, и круглая башня, и старая ратуша, и пристань. Спали гранитные валуны во дворах, спал лед на заливе, спали даже сосны на скалах Монрепо — а они, говорят, не спят никогда.

И только лунная нитка тихо звенела над городом: тинь, тинь, тинь.

Кружку Поля отнесла обратно через три дня. Кот был на месте. Сидел, ждал.

И кружек у него с тех пор стало две.

В Выборге зимой темнеет в три. К пяти город уже спит — старые шведские дома закрывают ставни, кофейни на Крепостной гасят свет, и только Часовая башня смотрит сверху своими слепыми циферблатами. Я живу в квартире напротив. На Водной заставе, дом семь, второй этаж, окна — прямо в башню. Если высунуться, можно потрогать туман.

Меня зовут Лиза. Я реставрирую гобелены для Выборгского замка. Скучная работа для скучной женщины тридцати четырех лет.

И вот уже месяц ко мне ходит человек, которого, кажется, не существует.

Первый раз он появился в среду. Я помню, потому что во вторник мне привезли дрова, а в четверг я ездила в Питер за нитками — между этими событиями случилась среда, и в эту среду в мою дверь постучали в половине двенадцатого ночи.

Я открыла. На пороге стоял мужчина в длинном черном пальто, мокром от снега. Высокий. Лицо — из тех, что не запоминаются с первого взгляда, но потом долго не отпускают. Светлые глаза. Тонкие губы. Шрам на подбородке — еле заметный, будто его нарисовали карандашом и потом стерли.

— Простите, — сказал он. — У вас, кажется, моя книга.

— Какая книга?

Он назвал. "Финский эпос Калевала", издание 1888 года, переплет телячьей кожи. У меня действительно лежала такая — я купила ее на блошином рынке в Хамине прошлой осенью за смешные деньги. Никому не показывала. Никому не говорила.

Как он узнал — я не спросила. Впустила.

Глупо? Глупо.

Но понимаете — в Выборге зимой так одиноко, что ты согласна впустить даже черта, лишь бы он сел напротив, налил себе чаю и поговорил о чем-нибудь, кроме погоды и цен на солярку.

Он сел. Налил. Заговорил.

Его звали Антти. Финн. Точнее — полуфинн, полушвед, из тех старых выборгских семей, что разбросало после сорокового года по всей Скандинавии. Книга действительно когда-то принадлежала его деду. На форзаце было написано: "Антеро Линдквист, 1923". Я раньше не обращала внимания. Теперь — обратила.

Мы просидели до трех ночи. Он рассказывал про старый Выборг — тот, которого больше нет. Про кафе "Эспиля" на Торкельской. Про каток у Круглой башни. Про девушку, которую его дед катал по льду залива на стареньком "Опеле" в тридцать восьмом году. Девушку звали Айно. Она пропала в эвакуации.

Говорил Антти странно. Будто все это видел сам. Будто его там — там, в тридцать восьмом — забыли, и он до сих пор не понял.

В три он встал, поблагодарил, надел пальто.

— Я зайду еще, если позволите.

Я позволила.

С тех пор он приходил каждые три-четыре дня. Всегда после одиннадцати. Всегда — пешком, хотя жил, по его словам, в Хельсинки. Никогда не звонил заранее: просто стук в дверь, и за дверью — он, в том же мокром пальто, с тем же еле уловимым запахом смолы и табака.

Днем я ловила себя на том, что жду вечера. Это было унизительно. Это было сладко.

Я начала наряжаться к ночи. Я, которая лет пять не красила губ, доставала из коробки помаду, мазала, стирала, мазала снова. Я ставила свечи. Я пекла финские пряники — он любил гвоздику. Я ненавидела гвоздику.

Он целовал мне руку у двери. Один раз — однажды, в феврале — поцеловал в висок. Висок горел до утра. До утра, представляете.

И все это было бы прекрасно, если бы не одна мелочь.

Он никогда не приходил днем.

Я предлагала: давай встретимся в обед, погуляем по парку Монрепо, посмотрим на скалы у залива. Он улыбался — уголком рта, неуверенно — и говорил: "Лиза, я работаю днем. Я очень занят днем". И темнил.

Я не выдержала. В марте, на третий день оттепели, я пошла в библиотеку на Прогонной и заказала старые газеты. Финские. За тридцать восьмой, тридцать девятый, сороковой год.

И нашла.

Антти Линдквист, двадцать два года, студент Хельсинкского университета, утонул в Выборгском заливе в марте тридцать девятого. Катался на коньках с невестой. Лед треснул. Тело искали неделю. Не нашли.

Невесту звали Айно.

Я закрыла газету. Вышла на улицу. Снег уже подтаивал, под ногами хлюпало, с крыш капало, и где-то выла собака на Крепостной. Я дошла до своей Водной заставы пешком — минут сорок, наверное — и всю дорогу думала: ну хорошо. Ну допустим.

Допустим.

Что мне теперь делать?

Вечером он пришел. Как обычно — в половине двенадцатого. Мокрое пальто. Шрам на подбородке. Глаза — светлые, почти прозрачные.

Я открыла дверь и встала на пороге.

— Антти, — сказала я. — Я была в библиотеке.

Он молчал.

— Это правда?

Он отвел взгляд. Посмотрел на Часовую башню. Потом снова на меня.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что не знаю.

— Тогда впустите меня, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Я впустила.

Мы сидели на полу у печки, и он держал мою руку. Руки у него были теплые. Слишком теплые для призрака. Слишком холодные для живого.

— Лиза, — сказал он. — Я не знаю, кто я. Честно. Я просыпаюсь в одиннадцать вечера в комнате, которой нет, надеваю пальто, которого нет, и иду к вам. К вам — потому что вы есть. Понимаете? Вы единственное, в чем я уверен.

Я хотела что-то сказать. Не смогла.

— Если вы захотите, чтобы я больше не приходил, — продолжил он, — скажите сейчас. Я уйду. Я не вернусь. Это будет легко — мне все легкое, кроме одного.

— Кроме чего?

— Кроме вас.

Я не сказала ему уйти.

Я положила голову ему на плечо. Плечо пахло смолой, табаком и мокрым льдом — льдом Выборгского залива в марте тридцать девятого года.

— Приходи, — сказала я. — Приходи, пока можешь.

Он приходит до сих пор. Я перестала задавать вопросы. Перестала ходить в библиотеку. Научилась любить гвоздику.

Иногда, под утро, когда он уже уходит, я смотрю в окно — на Часовую башню, на снег, который никогда не кончается в этом городе, — и мне кажется, что я вижу его следы на снегу.

Иногда кажется, что не вижу.

Я не проверяю.

Некоторые вещи лучше не знать.