Лента контента

В деревне Тихвы дети перестали спать.

Сначала думали — черви, глисты, дурная вода. Поили полынью, вешали над колыбелями обереги из рябины. Не помогло. Потом решили — порча, и позвали бабку с того берега, а бабка одну ночь просидела над спящим мальчонкой, а под утро собрала узелок и ушла, не взяв денег. Сказала только: «Тут вам не по мне. Зовите ловчиху».

Ловчиху звали Одда.

Она пришла на третий день, пешком, с неводом через плечо. Невод был старый, вязанный не из пеньки, а из чего-то серого и тонкого, что переливалось на свету, будто паутина в росе. Люди косились. Ловчих не любят — не потому, что они плохие, а потому, что рядом с ними всегда вспоминаешь: у каждого дома есть чердак, и на чердаке — то, о чем не говорят.

— Покажите озеро, — сказала Одда вместо «здравствуйте».

Озеро было черное. Не темное — именно черное, как деготь, как дыра в земле, и камыш по краю рос густой, выше человека, и в этом камыше что-то жило. Не рыба. Не птица. Что-то, что шевелилось, когда на него не смотришь, и замирало, стоит обернуться.

— Давно оно такое? — спросила она.

— С весны, — ответил староста. — С той поры, как обмелело да зацвело. Мы думали...

— Не думайте. Думать тут вредно.

Она объяснила коротко, без жалости, потому что жалость только все портит. Кошмары не приходят к детям из головы. Они заводятся снаружи — в стоячей воде, в гнилом камыше, в местах, где земля забыла, как дышать. По ночам вылупляются, ползут в теплые дома и садятся спящим на грудь: мокрые, тяжелые, безглазые. Ребенок не просыпается — ребенок тонет во сне и наутро встает серым, пустым, без единой мысли, кроме страха.

— И ты их убьешь? — спросил кто-то с надеждой.

— Их нельзя убить. Их можно только вынуть. И унести.

— Куда?

Одда посмотрела на него так, что он больше не спрашивал.

В себе. Вот куда. Пойманный кошмар нельзя выпустить обратно в воду — там он пустит корни и родит десяток новых. Нельзя сжечь — горит только тело, а страх остается дымом и лезет в первое попавшееся горло. Ловчиха берет его неводом и запирает в единственном месте, откуда он не вырвется, — в собственной голове.

Одда носила в себе сто девятнадцать чужих ночей. Она давно перестала спать без снов; каждую ночь ей снились чужие ужасы, отработанные, чужих деревень, чужих детей: горящие куклы, отцы с волчьими ртами, лестницы в никуда, вода, вода, вода. Она к ним притерпелась. Как мельник — к белой пыли в легких. Ремесло.

Работала она в темноте.

Первую ночь взяла в доме кузнеца — там девочка лет пяти лежала под мокрой тварью, тонкой, как медуза, дышала через раз. Одда набросила невод — серое переливчатое полотно легло на кошмар, — и потянула. Тварь визгнула беззвучно, детский лоб разгладился, девочка глубоко, свободно вздохнула. А Одда сложила добычу в себя и стала на ночь тяжелее.

Вторую ночь — в доме бортника. Третью — у вдовы-ткачихи. К пятой в деревне снова начали спать, и люди повеселели, стали оставлять ловчихе на пороге хлеб, яйца, кринку молока. Она брала. Не из благодарности — просто тело свое надо кормить, раз уж в нем теперь живет целая деревня страхов.

Оставался один дом.

Самый дальний, у околицы. Там жил мальчик, Явор, семи лет, один со старым дедом, — мать померла зимой родами, ребенок вышел мертвый, а женщина за ним следом. И вот к этому Явору приходил кошмар, которого Одда за двадцать лет ремесла не встречала.

Она поняла это, едва вошла.

Тварь на груди мальчика была не безглазая. У нее было лицо. Женское, красивое, с добрыми глазами — и в этом-то весь ужас, потому что рот у лица открывался слишком широко, шире, чем может человек, и оттуда тянуло могильным холодом. Мальчик во сне звал: «мама, мамочка», — и тянулся к твари, обнимал ее, а она обнимала в ответ, и с каждым объятием из ребенка уходила капля жизни.

Это был не просто кошмар. Это была тоска, отросшая до чудовища. Мальчик так хотел мать, что выманил из черной воды то, что притворилось ею, и теперь не отдавал.

Одда занесла невод. И остановилась.

Потому что она знала правило, старое, как само ремесло, и оно было такое: если вынешь у ребенка кошмар, а взамен не дашь ничего — на пустое место придет новый, злее прежнего. Обычный кошмар выдергиваешь просто. А такой, сросшийся с любовью, надо заменить. Дать взамен другой сон. Настоящий, теплый, живой. Свой.

У Одды был один такой.

Один-единственный за всю выжженную бессонную жизнь. Она хранила его на самом дне, за всеми ста девятнадцатью ужасами, и доставала редко, только когда становилось совсем невмоготу: мать, ее собственная мать, молодая, живая, наклоняется над колыбелью и поет — без слов, просто «а-а-а, а-а-а», — и пахнет от нее теплым хлебом и дождем. Одда не помнила ее лица наяву. Только в этом сне. Только здесь мать еще была.

Если отдать сон мальчику — она его забудет. Совсем. Останется дырка на месте, где мать.

Явор во сне заплакал. Тварь сжала объятия крепче, и на детском лице проступила синева.

— Ах ты ж, — прошептала Одда. — Ну что ж ты, дурачок.

Она набросила невод. Потянула. Лже-мать завизжала, вцепилась в мальчика когтями — те, что притворялись пальцами, — и Одда тянула, тянула, чувствуя, как тварь рвется из детских рук, а мальчик кричит во сне, не отдает, обнимает пустоту, которая была его матерью. И тогда Одда сделала то, что делают ловчихи раз в жизни, а некоторые не делают никогда.

Она разжала руку на дне себя.

Достала свой единственный теплый сон — мать, колыбельную, запах хлеба и дождя — и вложила его мальчику в раскрытые пустые ладони. Мягко. Как кладут младенца.

Явор перестал кричать. Пальцы его сомкнулись на чем-то теплом. Лицо разгладилось. Он вздохнул — глубоко, спокойно, по-детски — и улыбнулся во сне, потому что теперь к нему наклонялась мать и пела без слов: «а-а-а, а-а-а».

Только мать была уже не Оддина.

А кошмар с чужим лицом бился в ее сером неводе, и она сложила его к остальным — сто двадцатым.

Утром деревня спала. Вся, целиком, впервые за полгода. Одда шла по росе к околице, невод через плечо, и пыталась вспомнить лицо матери — и не могла. Пусто. Ровно. Как гладь черного озера в безветрие. Была мать. Пела. Пахла хлебом. А какая — забыла.

На плетне сидел рыжий деревенский кот, щурился на солнце. Одда остановилась, потрепала его за ухом. Кот заурчал.

— Хоть ты помнишь, как это — когда тепло? — спросила она.

Кот не ответил. Коты вообще молчат про важное.

Одда закинула невод поудобнее и пошла дальше — туда, где очередная деревня еще не знала, что не спит, и где для нее, ловчихи, найдется работа и краюха хлеба. Хлеба. От слова повеяло чем-то — теплым, дождливым, почти вспомнившимся, — и тут же угасло.

Она не оглянулась. Ловчихи не оглядываются. Позади только то, что уже унесено.

Ночь в Вологде пахнет мокрым деревом и остывшими печами. К полуночи город становится тише воды — только река шуршит под деревянными сваями старого моста, да где-то на улице Засодимского скрипит незакрытая калитка. Скрип. Пауза. Снова скрип.

Варе одиннадцать. И она не спит уже третью ночь подряд.

Сон подходит к самому краю кровати, к порогу подушки — и отступает. Будто боится переступить. Варя лежит, считает трещины на потолке (их семнадцать, она давно сосчитала), слушает, как в трубах бормочет вода, и думает: почему всем спится, а ей нет? Мама спит. Кошка соседская спит. Даже голуби под крышей — и те, наверное, дрыхнут, спрятав головы под крыло.

А за окном на карнизе сидел кот.

Серый, лобастый, с одним рваным ухом. И глядел на нее в упор — не мигая, как умеют только коты да старые часы. Варя приподнялась на локте. Кот не шелохнулся.

— Ну что уставился, — шепнула она. — Холодно же там.

Кот повел ухом. Потом — она могла бы поклясться — кивнул. Коротко, по-деловому, будто говорил: собирайся, дескать, чего разлеглась. И спрыгнул с карниза в темноту двора.

Варя сама не поняла, как оказалась на улице. В валенках на босу ногу, в старой маминой шали. Так бывает в те часы, когда стрелки перевалили за полночь и все делается немножко понарошку. Тронешь мир пальцем — а он мягкий, как тесто.

Туман стоял по колено.

Молочный, густой, он лежал на мостовой ровным слоем, и деревянные дома выныривали из него, как корабли — темные, резные, с ослепшими окнами. Улица Засодимского вела вниз, к реке. Варя знала тут каждый дом: вот желтый, с наличниками-петухами, где живет учительница музыки; вот покосившийся, с флюгером в виде кота (флюгер этот, между прочим, скрипел на весь квартал, и его давно грозились снять). А вот дом, которого... не было.

Стоп.

Между двумя знакомыми домами, там, где вчера еще пустовал заросший лебедой участок, теперь стоял третий. Приземистый, в один этаж, с крылечком в три ступени. Из щелей ставень сочился теплый желтый свет. И кот сидел на нижней ступеньке — ждал, обернув лапы хвостом.

— Это твой дом, да? — спросила Варя.

Кот встал и толкнул дверь лбом. Дверь отворилась без единого звука.

Внутри пахло воском, сушеной мятой и еще чем-то — не то яблоками, не то самим временем, если у времени есть запах. У окна, спиной к двери, сидела старуха и работала. На коленях у нее лежала подушка-валик, вся утыканная булавками, а по подушке скакали, стучали, пересыпались деревянные палочки на нитках. Коклюшки. Варя видела такие в музее кружева, на Кремлевской площади. Только те лежали за стеклом, мертвые. А эти — жили.

Стук. Перестук. Тук-тук-тук.

— Не стой на пороге, — сказала старуха, не оборачиваясь. — Порог — это ничей край. На нем долго стоять нельзя, застрянешь между.

Варя шагнула внутрь. Половица вздохнула под валенком.

— Вы... кружевница?

— Была ткачихой. Была прачкой. Теперь вот — это. — Коклюшки в ее пальцах не останавливались ни на миг, будто жили отдельной жизнью, будто это не она ими двигала, а они — ею. — Садись, коли пришла. Кот зря не приводит.

Варя села на низкую скамеечку. И только теперь разглядела, что́ вытягивается из-под булавок, из-под пляшущих палочек. Не обычное кружево. Из подушки, миллиметр за миллиметром, наползало полотно — и было оно соткано из тумана. Из того самого, что лежал на улице. Серебристое, дышащее, с узором, который никак не удавалось поймать глазом: посмотришь прямо — просто дымка, а скользнешь мимо — и вот они, звезды, реки, спящие лица, поля под снегом.

— Что это? — выдохнула Варя.

— Сон, — просто сказала старуха. — Я плету городу сон. Каждую ночь — новый. Одному — про море, другому — про матушку, третьему — так, ни про что, легонький, чтоб только отдохнуть. Развешиваю по крышам, туман его разносит по форточкам. Оттого весь город и спит.

Варя помолчала. В груди у нее что-то дернулось — не больно, а так, будто внутри повернули ключик.

— А мне вы не плели? Я третью ночь не сплю.

Коклюшки замерли.

Впервые за весь разговор старуха обернулась. Лицо у нее было не страшное — морщинистое, доброе, а глаза светлые, почти прозрачные, как речной лед по весне.

— В том и беда, дитя. Твой сон я сплести не могу. Оборвалась ниточка. Смотри.

Она подняла подушку, и Варя увидела: среди сотен нитей, тугих и звонких, одна висела оборванной. Кончик ее тихонько тлел синим огоньком — то разгорался, то гас.

— Это твоя, — сказала кружевница. — У каждого своя, от макушки до самой земли тянется. Когда днем копишь — обиды, страхи, невыплаканное, — ниточка перетирается. У тебя перетерлась. Что у тебя стряслось, а? Три дня назад.

Варя опустила глаза. Валенки. Половица. Кот, который сел ей на ногу, теплый и тяжелый.

— Мы с папой поругались, — сказала она тихо. — Он уехал в командировку. А я ему на прощанье... я сказала, что не люблю его. Нарочно сказала. А он — в поезд. И я не успела. Понимаете? Не успела взять слова назад.

Тишина.

Долгая, гулкая; такая, в которой слышно, как в свече потрескивает фитиль и как за стеной, в тумане, спит целый город.

— Вот оно что, — протянула старуха. — Ну, это дело поправимое. Слово ведь не камень — обратно взять можно. Только сама я не сумею. Тут твои руки нужны. Держи.

И она вложила Варе в ладони две коклюшки. Гладкие, теплые, будто их только что кто-то держал. Тяжеленькие.

— Свяжи оборванное, — сказала кружевница. — Не бойся напутать. Сердцем плети, а не пальцами. Пальцы — они дуры, только мешают.

Варя взяла синюю тлеющую ниточку. Руки не слушались; коклюшки в них стучали не в лад, невпопад. Тук... тук-тук... тишина... тук. Но она думала про папу. Про то, как он подбрасывал ее к потолку, когда она была маленькой. Как учил различать созвездия во дворе на Ленивой площадке — вон Медведица, вон ее ковшик. Как пахло от его свитера — табаком и морозом.

И ниточка стала слушаться.

Синий огонек на конце разгорелся ровно, ярко. Варя вела его — неумело, зато честно — и вплетала в общее полотно. Стук пошел увереннее. Коклюшки будто сами вспомнили, чего от них хотят. А из-под булавок пополз новый узор: поезд в ночи, освещенное окошко, папа за столиком пьет чай в подстаканнике и смотрит на свое отражение в темном стекле. И — Варя видела это ясно — тоже не спит. Тоже мучается. Тоже не успел.

— Он вернется послезавтра, — сказала кружевница мягко. — Утренним. Ты встреть его на вокзале. И скажи. Не бойся — слова, они как эти вот нитки: рвутся легко, а связываются крепче прежнего. На узелке-то всегда толще.

Последний стежок.

Варя затянула петлю, и полотно сомкнулось — целое, без единой прорехи. По комнате прокатилась теплая волна, как от печки. Кот на ее ноге заурчал — низко, будто где-то далеко покатили бочку.

А веки у Вари вдруг налились тяжестью. Хорошей, доброй тяжестью — как в детстве, когда засыпаешь на заднем сиденье, а тебя несут в дом.

— Иди-ка ты домой, — донесся откуда-то издалека голос кружевницы. — Кот проводит. И это... спасибо, что руки не пожалела. Одной-то мне уже тяжело. Может, еще придешь? Ниток на всех не хватает.

— Приду, — пробормотала Варя. Или ей приснилось, что пробормотала. К тому часу разница уже стерлась.

Как она дошла до дому — не помнила. Помнила только туман, мягкий, как перина, и серую спину кота впереди, и звезды над крышами Засодимского — крупные, промытые, будто их кто-то только что развесил заново.

Она проснулась в полдень.

За окном звенела капель, солнце лежало на подушке желтым прямоугольником, и мама на кухне гремела чашками. На карнизе никакого кота не было. И дома чужого между желтым и покосившимся — тоже: пустырь как пустырь, лебеда да ржавое ведро.

Варя села в постели. И вдруг заметила: в кулаке она что-то сжимает. Разжала пальцы.

Коклюшка. Одна, деревянная, гладкая, теплая — будто ее только что держали чьи-то руки.

Через день, ранним утром, Варя стояла на перроне вологодского вокзала и высматривала в толпе знакомую куртку. Поезд подошел, зашипел, выдохнул. И когда отец спустился на платформу — небритый, помятый, с виноватыми глазами, — она не стала ждать. Побежала. И раньше, чем он успел раскрыть рот, выпалила все разом, на одном дыхании, про то, что любит, что не хотела, что глупая.

Отец подхватил ее, закружил. И ничего не сказал. А что тут скажешь. Узелок и без слов держит крепче прежнего.

С тех пор Варя спит хорошо.

А иногда — не каждую ночь, только в самые тихие, туманные — на карнизе появляется серый кот с рваным ухом. И смотрит. И тогда Варя достает из-под подушки деревянную коклюшку, накидывает шаль поверх пижамы и идет вниз, на улицу Засодимского, — плести городу сон. Кому про море. Кому про матушку. А кому — так, легонький, ни про что, чтобы только отдохнуть.

Ведь ниток по-прежнему на всех не хватает. А руки — они у того, кто хоть раз связал свою оборванную. Такие руки помнят.

В Изборске ночь начинается с воды.

Сначала замолкают Словенские ключи — все двенадцать разом, будто кто-то приложил ладонь к горлу земли, — а потом уже гаснут окна в домах вдоль Печорской, и лебеди на Городищенском озере складывают шеи под крыло. Тогда-то старый Ефим и разжигает свою мельницу.

Она маленькая. Приземистая, вросшая в берег ниже крепости, там, где стена Труворова городища сползает к воде седыми валунами, поросшими мхом. Днем мимо ходят туристы — щелкают крепостью, ахают на ключи, покупают у бабки Зины копченого леща и уезжают в Псков. Мельницу они не замечают. Кому она нужна, кривая, с треснувшим колесом, вечно закрытая на ржавый навесной замок.

А зря не замечают.

Потому что Ефим молол не муку.

То есть муку, конечно, тоже. Но обычную он молол днем, для виду, а по ночам — по-другому. Когда над озером всходила луна и клала на воду длинную дрожащую дорогу, старик открывал верхнее оконце, и в него — вы не поверите — сыпался свет. Тонкой струйкой, как крупа из прохудившегося мешка. Луна крошилась о край подоконника, свет собирался в деревянный ларь, и жернов, разгоняясь от подпущенной воды, перетирал его в муку.

Лунную.

Из этой муки Ефим пек по буханке в ночь. Одну. И к утру, пока темно, разносил по спящему Изборску — оставлял на подоконниках, на крылечках, у порогов. Кто съедал утром хоть крошку такого хлеба, тот следующей ночью спал крепко и видел добрые сны. Оттого и говорили в округе: в Изборске люди тихие, незлые. Высыпаются.

Помогали ему двое.

Мышь по имени Крупинка — серая, с одним рваным ухом, деловая до невозможности. Она жила в щели под ларем и следила, чтобы в лунную муку не попадала земная: тут же лезла, топорщила усы, пищала: «Ефим Палыч, недобор! Луны мало намолол, гляди, серостью пошло!» Знала свое дело лучше хозяина, хоть и была с наперсток.

И сыч. Старый, важный, с бровями. Сидел на балке под крышей и большей частью молчал; открывал клюв редко, но всегда по делу. Звали его Кузьмич. Он сторожил окно — если луна вдруг пряталась за тучу, ухал, и Ефим приостанавливал жернов, чтоб не гонять камень впустую.

Вот такая была ночная артель.

И все бы шло, как заведено сто лет, да однажды в июле луна не взошла.

Ефим ждал ее на обычном месте — над дальним краем озера, где сосны. Вода лежала черная, гладкая, пустая. Ни дорожки, ни блика. Час прошел. Другой. Ключи молчали, лебеди спали, а неба будто и не было — так, деготь, разлитый до края.

— Кузьмич, — сказал старик тихо. — Где ж она?

Сыч повернул голову — всю, целиком, как они умеют, — и долго смотрел в темень. Потом сказал, скрипуче, по слогам:

— Луны нет. Совсем.

— Как совсем?

— А так. Догорела.

Мышь высунулась из щели, поводила носом.

— Плохо дело, Ефим Палыч. Ой плохо. Без муки — без хлеба. Без хлеба Изборск не уснет. А не уснет — сами знаете.

Ефим знал. Он помнил ту зиму, тридцать лет назад, когда мельница стояла — колесо льдом схватило. Три ночи город не спал. И на третью — начали ссориться. По пустякам сперва, из-за забора, из-за козы, а к утру уж кто с кем не разговаривал. Невыспавшийся человек — он ведь как сухая щепка. Чиркни — вспыхнет.

Старик сел на мешок. Руки положил на колени. Старые руки, в муке, в мозолях, с синими венами, похожими на реки на карте.

— И что теперь.

Молчали все трое.

Потом сыч расправил крыло — медленно, будто разворачивал старый зонт, — и сказал:

— Есть один способ. Только он тебе не понравится.

— Говори.

— Луна не сама горит. Ее подкармливают ключи. Каждый из двенадцати отдает ей по капле света на закате — оттого они и молчат ночью, отдали, устали. Но нынче кто-то забрал их свет себе. Пойди по ключам. У каждого спроси. Найдешь тот, что жадничает, — вернешь. И луна затеплится снова.

— За ночь двенадцать ключей обойти?

— За ночь, — кивнул Кузьмич. — К рассвету не успеешь — луна погаснет насовсем. И муки больше не будет. Никогда.

Ефим встал. Колени хрустнули. Взял с гвоздя старую холщовую котомку, положил туда початую вчерашнюю буханку — последнюю, лунную, — и вышел.

Крупинка юркнула в котомку. Сыч полетел над головой, бесшумно, тенью.

Словенские ключи бьют из-под известнякового склона двенадцатью струями. Летом сюда венчаться приходят, монетки бросают, воду набирают в бутылки. А ночью — ночью это другое место. Вода светилась изнутри, чуть-чуть, зеленовато, как гнилушка в лесу. И у каждой струи будто кто-то дышал.

Ефим подошел к первому.

— Здравствуй, — сказал он воде, чувствуя себя дураком. — Не ты ли луну обидел?

Вода булькнула. И — не голосом, а прямо в голове у старика — отозвалась: «Не я. Иди дальше. Но оставь глоток хлеба, дорога длинная».

Он отломил крошку, бросил в струю. Пошел дальше.

Второй ключ. Третий. Четвертый.

Каждый отвечал одно: не я. И каждый просил хлеба. И Ефим отламывал — крошку, еще крошку, — а буханка-то одна, последняя, и таяла в руках, как снег.

К седьмому ключу хлеба осталось с кулак.

К десятому — с наперсток.

Мышь высунулась, поглядела на этот жалкий огрызок, пискнула:

— Ефим Палыч, а ну как последнему не хватит? А последний-то, может, и есть виноватый.

— Значит, не хватит, — сказал старик. — Что ж теперь.

Одиннадцатый ключ сказал: «Не я». И хлеба взял столько, что осталась одна корочка. Твердая. С ноготь.

Двенадцатый ключ бил выше всех — из самой верхней трещины в склоне, под кривой сосной. Ефим карабкался к нему на четвереньках, по мокрым камням, дыша тяжело, и думал: вот сейчас. Вот сейчас все и решится.

Он дополз. Сел. Отдышался.

И увидел, что двенадцатый ключ — светится ярче всех. Не зеленовато, как прочие, а бело, слепяще, будто в нем запрятали ту самую луну. Свет плескался в маленькой каменной чаше, переливался через край и стекал вниз, в темноту, зря.

— Вот ты где, — тихо сказал Ефим.

Вода в чаше заворочалась. И голос — не булькающий, как у других, а капризный, обиженный, тонкий — сказал:

— А чего это я все отдавать должна? Всю жизнь: капля луне, капля луне. А мне? Мне никто ни капельки. Я устала быть последней в ряду. Вот и придержала свое. Мое же.

Ефим сидел молча. Смотрел на этот жадный, обиженный свет. И вдруг понял — не сердцем даже, а как-то костями, устало, — что ключ-то прав по-своему. Последний. Крайний. Про которого всегда забывают, потому что до него дальше всего идти.

Он достал из котомки корочку. Последнюю. С ноготь.

Мышь пискнула:

— Ефим Палыч, это ж все, что есть! Себе оставьте, сил не будет обратно…

— Тише, Крупинка.

Старик протянул корочку к чаше.

— На. Тебе. Ты права — про тебя все забыли. И я забывал. Прости, что раньше не пришел.

Свет в чаше замер.

А потом — дрогнул. Тихонько так. И вода приняла корочку, и — Ефим готов был поклясться — всхлипнула.

— Мне… мне первый раз кто-то дал, — сказала струя. — А не взял.

И отпустила свет.

Весь разом. Он рванулся из чаши вверх, столбом, как молоко, вскипевшее из кастрюли, — вверх, в черное небо, и там, наверху, что-то тихо вспыхнуло. Разгорелось. Округлилось.

Луна.

Она взошла не с края озера, как всегда, а прямо над головой — полная, теплая, желтоватая, — и легла дорожкой на воду, и лебеди во сне зашевелились, и все двенадцать ключей вдруг запели разом, тонко, стеклянно, будто кто провел мокрым пальцем по краю бокала.

Ефим сидел на камне и плакал. От усталости, наверное. И смеялся заодно. Одно другому не мешало.

— Домой, — сказал он. — Молоть будем.

В ту ночь он намолол не одну буханку. Три. Луна крошилась в оконце щедро, полными пригоршнями, и жернов пел, и Крупинка бегала по ларю, проверяя, и Кузьмич довольно щелкал клювом на балке.

А к рассвету старик разнес хлеб по Изборску. По Печорской, по крепостному переулку, до самой бабки Зины. И одну, самую верхнюю, самую лунную буханку отнес наверх, к двенадцатому ключу, и положил на камень у чаши.

— Это тебе, — сказал. — Насовсем. Чтоб не забывали.

С тех пор двенадцатый ключ светится чуть ярче прочих. Если пойдете в Изборск — а вы сходите, это недалеко, автобус от Пскова, — поднимитесь к верхней сосне. Увидите: одна струя белее других.

Это она. Та, которой наконец-то дали, а не взяли.

А теперь закрывайте глаза.

Луна над Изборском взошла. Ключи поют. Мельница молет. Где-то на подоконнике остывает теплая лунная буханка — может, и на вашем.

Спите.

Ночь в Мышкине пахнет остывшей печкой и рекой.

Волга внизу лежит черным зеркалом, и в этом зеркале плавает луна — большая, желтоватая, как головка старого сыра. Тихо. Так тихо, что слышно, как в бабушкином доме на Никольской тикают ходики, как оседает под ветром старая береза во дворе, как где-то за печкой скребется кто-то маленький и упрямый.

Тасе не спалось.

Ее привезли к бабушке Зине на все лето, и первые ночи в чужой тишине всегда даются трудно — дома-то, в Ярославле, за окном троллейбусы, соседи, а тут ничего. Пустота и звезды. Девочка лежала на кровати с блестящими шишечками, считала тени от березы на потолке и уже почти-почти утонула в дреме, когда из-за печки вышла мышь.

Не простая мышь.

В шапочке из половинки желудя. С крохотным фонариком — а в фонарике, если приглядеться, сидел живой светлячок и старательно горел. Мышь встала на задние лапки, поправила шапочку и сказала голосом сухим и вежливым, будто старичок-библиотекарь:

— Простите за беспокойство. Вы ведь Таисия? Внучка Зинаиды Павловны? Мне очень, очень нужна ваша помощь. Иначе город не уснет.

Тася села. Ей бы испугаться, наверное. Но страха не было — было любопытство, теплое и щекотное, как когда суешь руку в мешок с семечками.

— Какой город? — прошептала она.

— Наш. Мышкин. — Мышь вздохнула так, что фонарик качнулся. — Вы, люди, думаете, что засыпаете сами. Ах, если бы. Каждую ночь кто-то должен завести городу сон. Как ходики. Есть Лунный ключ — им заводят тишину над крышами, и тогда весь Мышкин закрывает глаза: и люди, и коровы, и даже сомы в Волге. А ключ пропал. Вечером был, а к полуночи — нет. И вот уже третий час никто в городе не может заснуть. Слышите?

Тася прислушалась.

И правда — в соседнем доме кто-то ворочался и кашлял. Дальше, у Мясниковых, плакал младенец, и его никак не могли укачать. Где-то тоскливо, безнадежно лаяла собака. Город лежал с открытыми глазами и не понимал, что с ним такое.

— А почему я? — спросила девочка, натягивая на ноги бабушкины валенки прямо на босу ногу.

— Потому что вы еще верите, — просто ответила мышь. — Взрослые уже нет. А ключ увидеть может только тот, кто верит. Меня зовут Никодим, я хранитель мышиного города. Идемте. У нас мало времени: если до первого петуха сон не завести, город проснется разбитый и злой, и лето пойдет наперекосяк.

Вот так Тася оказалась ночью на улице.

Мышкин спал — вернее, притворялся, что спит, а сам мучился бессонницей. Деревянные дома с резными наличниками стояли плечом к плечу вдоль Никольской, и в каждом окне то вспыхивал, то гас свет: люди вставали попить воды, снова ложились, снова вставали. Луна висела над колокольней Успенского собора и заливала булыжник холодным молоком. От реки полз туман — мягкий, будто кто-то распустил на берегу огромный клубок серой шерсти.

— Куда идем? — Тася шла, и валенки шаркали по мостовой.

— К тому, кто видел последним. — Никодим шагал впереди, фонарик подпрыгивал. — К Коту.

Девочка остановилась.

— К коту? Но кот же... он же вас...

— Съест? — Мышь усмехнулась в усы. — Барсик? Ну что вы. Барсик — ночной страж перекрестков. Мы, мыши, и коты только притворяемся врагами — при свете дня, для порядка. А ночью у нас перемирие. Ночь всех мирит, разве вы не знали?

Барсик сидел на углу Никольской и Угличской, где стоит старый купеческий дом с облупившимися колоннами. Огромный, полосатый, с драным ухом. Глаза его светились в темноте двумя зелеными монетами. Он смотрел на мышь и девочку без всякого голода — только с усталой мудростью очень старого существа.

— Я знал, что ты придешь, Никодим, — сказал кот, и голос у него был низкий, как виолончель. — Ключ я видел. Его унесла сорока. Ты же знаешь сорок — тащат все, что блестит, а Лунный ключ блестит сильнее всего на свете. Она свила гнездо на самой верхушке колокольни. Там теперь и ключ.

— На колокольне! — ахнул Никодим. — Да туда мыши сто лет не подняться!

— Мыши — нет, — согласился Барсик и медленно перевел зеленые глаза на Тасю. — А человеку — можно. Если человек не боится высоты.

Тася сглотнула. Высоты она, честно говоря, боялась. Но собака вдалеке все лаяла, и младенец у Мясниковых все плакал, и весь несчастный бессонный город будто просил ее: ну пожалуйста.

— Я попробую, — сказала она.

К колокольне шли через спящий рынок, мимо музея — того самого, где живут деревянные, глиняные, тряпичные мыши со всего света, потому что Мышкин — единственный на земле город, названный в честь мыши. Проходя мимо темных витрин, Тася могла бы поклясться, что все эти сотни игрушечных мышей повернули к ней головы и тихонько, одобрительно пискнули. Может, показалось. А может, и нет — ночью в Мышкине всякое бывает.

Колокольня уходила в туман.

Внутри пахло голубями и старым камнем. Винтовая лестница вилась вверх, стертые ступени под валенками казались бесконечными. Никодим освещал путь светлячком, Барсик шел замыкающим и мурлыкал что-то ободряющее. Тася считала ступени, чтобы не думать о том, как высоко. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Или не сто. Кто их считал.

Наверху, под самыми колоколами, гулял ветер и было светло от луны. А в углу, между балок, чернело сорочье гнездо — большое, растрепанное, все утыканное блестящим хламом: фольгой, битым стеклом, чьей-то сережкой. И среди этого мусора лежал он.

Лунный ключ.

Маленький, серебряный, с бородкой в форме полумесяца. Он не отражал свет — он светился сам, изнутри, тихим и добрым светом, от которого сразу хотелось зевнуть и свернуться клубочком.

Сорока сидела на балке и стерегла добро. Она нахохлилась, стрельнула на девочку черным бусинным глазом и заверещала:

— Мое-мое-мое! Блестит — значит мое! Не отдам!

Тася не стала спорить.

Она вспомнила, как бабушка Зина говорила: с жадным ругаться — только злить, а вот предложить обмен — другое дело. Девочка порылась в кармане ночнушки и нашла там, к своему удивлению, стеклянный шарик — синий, с золотой спиралькой внутри. Как он туда попал, бог весть. Но он блестел в лунном свете так, что даже Барсик прищурился.

— Смотри, какой красивый, — сказала Тася сороке ласково. — Он синий. У тебя такого нет. Давай меняться: я тебе шарик, ты мне тот старый ключик. Он же тусклый совсем, а шарик — гляди, как горит.

Сорока склонила голову. Жадность боролась в ней с жадностью — это, вообще-то, самая тяжелая борьба на свете. Наконец птица подхватила ключ клювом, положила его на край гнезда, цапнула шарик и, довольная, спрятала под крыло.

— Меняю-меняю! Синий лучше! Дура ты, девчонка!

Тася улыбнулась и взяла ключ. Он был теплый.

— Скорее, — прошептал Никодим. — Небо на востоке уже сереет. Заводить надо с колокольни — отсюда сон расходится над всеми крышами.

— Но я не умею!

— Умеешь. — Кот тронул ее лапой, мягко, без когтей. — Просто поверни ключ в воздухе и подумай обо всех, кто внизу. Пожелай им доброй ночи. По-настоящему.

Тася подняла ключ к луне.

И повернула — раз, другой, третий, будто заводила огромные невидимые часы. И, поворачивая, думала о плачущем младенце Мясниковых, о лающей собаке, о бабушке Зине, которая наверняка уже хватилась внучки и переживает, о всем этом крохотном городке, что прижался к великой реке и так хочет спать.

Спите, — думала она. — Спите, миленькие. Все хорошо. Луна на месте, река на месте, я тут. Спите.

И город уснул.

Это случилось разом, как выдох. Собака вдалеке зевнула и легла. Младенец у Мясниковых причмокнул и затих. Один за другим гасли беспокойные огоньки в окнах, и над крышами разлилась та густая, спокойная, бархатная тишина, какая бывает только в глубоко спящих городах. Туман от реки поднялся и укрыл Мышкин, как одеяло — до самого подбородка.

— Получилось, — выдохнул Никодим и снял шапочку. — Спасибо тебе, Таисия. От всего мышиного города.

Обратно Тася почти не помнила, как шла. Ноги несли сами, глаза слипались. Барсик проводил их до калитки на Никольской и сел на завалинку — сторожить. Никодим забрал Лунный ключ и на прощание пожал девочке палец крохотной теплой лапкой.

— А завтра? — сонно спросила Тася. — Ты придешь завтра?

— Приду, если понадоблюсь. А ты спи. Ты хорошо потрудилась. Заслужила самый сладкий сон в Мышкине.

Девочка забралась под одеяло, еще хранившее ее тепло. Валенки скинула на пол. Луна заглянула в окно, погладила ее по щеке лучом — и Тася уснула, не досчитав ни одной тени.

Утром бабушка Зина нашла на полу мокрые валенки и удивилась. А на подоконнике, снаружи, лежал синий стеклянный шарик с золотой спиралькой — будто кто-то принес его в подарок и не решился разбудить. Бабушка покачала головой, положила шарик на полку между фарфоровых мышек и ничего не сказала.

А Тася спала до полудня и улыбалась во сне.

И снилось ей, что весь город Мышкин, все его домики и лодочки, все коровы, коты, сомы и мыши плывут вместе с ней по тихой лунной реке — прямо в утро.

Туман в Выборге приходит первым. Раньше рыбаков, раньше света, раньше самого утра — вползает с залива по улице Водной заставы, гладит булыжник, ложится к порогам, как большая усталая собака.

Тимка не спал.

Он лежал в кровати на Прогонной, в квартире с наклонными потолками и окнами прямо на брусчатку — дом старый, шведский еще, мать говорила, ему лет триста, если архивы не врут, — и слушал, как где-то капает. То ли кран. То ли крыша. То ли само время подтекает где-то в углу, кап да кап, и никто не подставит ведро.

Спать он не умел. Вот так, честно: не умел, и все. Другие дети закрывают глаза — и падают куда-то вниз, в теплую яму без снов, а Тимка закрывал и продолжал думать. О контрольной. О том, что сказал Ромка на перемене. О том, почему вода мокрая, а огонь нет. К утру он выползал из постели серый и мятый, как забытая на подоконнике варежка.

А в эту ночь за окном качнулся огонек.

Не фонарь на столбе — те горели ровно, скучно, электрическим своим равнодушием. Этот был другой. Живой. Теплый. Он покачивался на уровне второго этажа, будто кто-то нес в кулаке кусочек вечера и боялся расплескать.

Тимка прилип носом к холодному стеклу.

Внизу, по мокрому булыжнику, шел старик. Длинный, сутулый, в пальто до пят и в шляпе, с которой стекал туман. На плече он держал шест — тонкий, выше него самого, — а на конце шеста горело то самое пламя. Старик подходил к чугунному фонарю на углу, тому самому, который днем стоял просто так, слепой и ржавый, и Тимка сто раз думал, что его давно пора спилить. Поднимал шест. Касался.

И фонарь загорался.

Но горел он неправильно. Не белым, не желтым — а каким-то закатным, розовато-медовым, тем цветом, каким небо бывает ровно одну минуту в сутки, перед тем как совсем стемнеет. И от этого света Тимке вдруг ужасно, до зевоты, до слез захотелось спать.

Он не лег. Он натянул штаны прямо на пижаму, сунул ноги в ботинки — не на ту, кажется, ногу, да какая разница, — и выскользнул на лестницу.

На улице пахло морем, палыми листьями и немножко корицей — где-то в подвале на Крепостной пекарь уже месил на утро, хотя до утра было как до Луны. Брусчатка блестела. Фонарь на углу лил свой медовый свет, и в этом свете сидел кот.

Серый. Дымчатый. Цвета соли, если соль оставить намокнуть.

— Поздновато для прогулок, — сказал кот.

Тимка не удивился. Ночью, если честно, ничему особо не удивляешься; ночь для того и придумана, чтобы в нее помещалось невозможное, а к утру закрывалось обратно, как книжка.

— Ты говоришь, — только и сказал он.

— Я много чего делаю, — кот зевнул, показав розовый язык. — Меня зовут Соль. А того, за кем ты крадешься, — Ефрем Осипыч. Фонарщик. Последний, вообще-то, во всем городе. Раньше их было двенадцать.

— А куда делись остальные?

— Спать легли, — просто ответил Соль. — Хорошая работа. Все, кто ей занимался, в конце концов очень крепко засыпают.

Старик к тому времени ушел вперед, свернул на Крепостную, и его огонек уже таял в тумане. Тимка припустил следом. Кот бежал рядом мягко, беззвучно, будто не касался камня.

— Что это за свет? — спросил Тимка на бегу. — Почему от него спать хочется?

— Потому что это вечерний свет, — сказал Соль. — Настоящий. Ефрем ловит его каждый день, за одну минуту до темноты, в тот самый миг, когда солнце уже ушло, а ночь еще не пришла. Между. Он копит этот свет в лампах и раздает городу. Чтобы люди засыпали по-человечески, а не ворочались, как ты.

Тимка сглотнул.

— А я почему не засыпаю?

Кот остановился. Посмотрел на него желтыми, как два маленьких фонаря, глазами.

— Потому что, малыш, над твоим домом лампа погасла. Одна-единственная. Самая главная. На Часовой башне.

Они как раз вышли на площадь.

Часовая башня стояла посреди Выборга, как всегда — тяжелая, каменная, с зеленой шапкой и старыми часами, которые давно показывали то, что им вздумается. Ефрем Осипыч ждал их у подножия. Вблизи он был совсем древний: лицо в морщинах, как кора, глаза выцветшие, а руки — большие, спокойные руки человека, который сто лет делал одно и то же и делал хорошо.

— Не спится, значит, — сказал он Тимке. Не спросил — сказал, будто и так знал. — Верхняя лампа погасла три зимы назад. Мне туда уже не подняться, ноги не те. А без нее половина города спит вполглаза. И ты в том числе.

Он протянул Тимке шест. Тот оказался легким, теплым, живым — как ветка, которая еще помнит, что была деревом.

— На конце — последняя искра сегодняшнего заката, — сказал старик. — Одна. Донеси ее наверх, до самой лампы. Не побеги. Не задержи дыхание — от этого она гаснет. Просто дыши ровно и иди. Сможешь?

Тимка задрал голову. Башня уходила в туман, и вершины видно не было — только смутный намек, только тьма, в которую вкручивалась узкая каменная лестница.

— А если погашу?

— Тогда завтра поймаем новую, — пожал плечами Ефрем. — Закат бывает каждый день, мальчик. В этом вся его доброта.

И Тимка пошел наверх.

Ступени. Холод под пальцами. Дыхание — вдох, выдох, ровно, ровно, как учил старик. Искра на конце шеста дрожала, будто ей было страшно, и Тимка вдруг понял, что это он сам дрожит, а искра только повторяет.

Выше.

За узкими окошками проплывал спящий город. Крыши. Флюгеры. Круглая башня внизу, похожая на шахматную ладью. Залив, укрытый одеялом тумана, и одинокая лодка, забытая у причала. Луна выкатилась из-за облака — круглая, желтая, слегка щербатая с одного бока — и посмотрела на Тимку с любопытством, как соседка из-за занавески.

Он шел и вдруг перестал думать.

Впервые в жизни — понимаете? Ни про контрольную, ни про Ромку, ни про то, почему вода мокрая. Только ступени, только дыхание, только теплый огонек в кулаке. Голова стала пустой и светлой, как вымытое к празднику окно.

Наверху был ветер и была лампа.

Огромная, чугунная, с закопченными стеклами, слепая уже три зимы. Тимка поднес шест. Рука не дрожала. Искра потянулась к фитилю — медленно, лениво, как кошка потягивается спросонья, — и вспыхнула.

Медовый свет разлился по площади. Потек по улицам, по крышам, забрался в окна, лег на подушки спящих. И весь Выборг — старый, каменный, туманный — разом вздохнул и уснул еще крепче; было слышно, как во всем городе разом стихло последнее «не спится».

Внизу Ефрем Осипыч снял шляпу.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь можно.

И Тимка не заметил, как оказался снова на площади, и не заметил, как Соль потерся о его ботинок, и совсем уж не заметил, как старик коснулся его лба теплой большой ладонью — той самой минутой заката, спрятанной про запас.

— Спи, — сказал фонарщик. — Ты заслужил.

Проснулся Тимка в своей кровати.

За окном был день — обычный, серенький, выборгский. Брусчатка блестела после дождя. Фонарь на углу стоял слепой и ржавый, как всегда, и никакого шеста, никакого старика.

Но спал Тимка в ту ночь так, как не спал ни разу в жизни: глубоко, тепло, без единой мысли. И потом каждую ночь тоже.

А на подоконнике, снаружи, сидел серый кот цвета мокрой соли. Сидел и смотрел — не на Тимку, а куда-то на Часовую башню, где в самой вышине, если приглядеться, теплился один медовый огонек. Тихий. Теплый.

Горит до сих пор, говорят.

Спи и ты.

Полшестого. Будильник орал в пустоту — Нина все равно уже не спала так, чтобы ее можно было разбудить.

Она села на край кровати, стянула с головы ободок. Тонкий, теплый изнутри, как обруч для волос. На виске мигнул и погас синий огонек. «Сеанс завершен. Спасибо, что делитесь отдыхом». Восемь часов полного, глубокого сна ушли по проводам туда, где за них кто-то заплатил.

А ей осталась серость под глазами.

В приложении капнуло: 640 рублей за ночь. За вычетом комиссии — пятьсот с копейками. Она смотрела на цифру, и цифра ей нравилась больше, чем самочувствие. Так уж вышло. Пятьсот рублей — это два занятия с репетитором, если делить по-честному, или полтора, если репетитор поднимет цену. А он поднимет. Кирилл сдает через год, и все сдают через год, и рынок есть рынок.

Как это работает, Нина толком не понимала и понимать не хотела. Ободок снимает с тебя глубокие фазы — те самые, из-за которых утром человек чувствует себя человеком, — пакует и отдает покупателю. Покупатель ложится со своим ободком, ставит «принять сеанс» и высыпается за твой счет. Ты отдаешь отдых. Себе оставляешь дрему, из которой выныриваешь каждые сорок минут, будто тебя дергают за леску.

Бессонные богатые. Выспавшиеся бедные. Кто-то же должен был это придумать.

На работе — а работала Нина медсестрой в поликлинике номер шесть, на Первомайском, — к обеду она держалась на кофе и упрямстве. Руки делали свое сами: набрать, спустить воздух, найти вену. Вены она находила и в полусне, с закрытыми, считай, глазами. Голова при этом была где-то отдельно, за мутным стеклом. Пациенты этого не замечали. А если б заметили — что бы сказали? Что медсестра устала? Медсестра всегда устала, это часть униформы.

Дома был Кирилл, пятнадцать лет, наушники, спина колесом над учебником. Хороший мальчик. Молчаливый с тех пор, как два года назад не стало Андрея.

Про Андрея Нина старалась не думать в лоб. Думалось по касательной. Вот его кружка на верхней полке — рука не поднималась выбросить. Вот его почерк на старом списке покупок под магнитом. Вот дача в Солотче, куда они больше не ездят, потому что без него там нечего делать, только смотреть на заросшие грядки и слушать, как гудят слепни над забором.

Андрей ушел быстро. Сосуд в голове, врачи развели руками. Сорок один год. Собирались в отпуск, а поехали в морг за справкой.

Первый год Нина видела его во снах почти каждую ночь. Он приходил обыкновенный, живой, в той дурацкой панаме, и они опять что-то сажали, спорили про рассаду, и она просыпалась мокрая от слез, но это были хорошие слезы. Живые.

А потом сны кончились.

Она не сразу поняла почему. А потом сложила: она же продает глубокий сон. Сны живут там, в глубине. Уходят вместе с фазами — по проводам, к покупателю. Она отдавала Андрея вместе с отдыхом и даже не знала об этом. В договоре, конечно, было написано — где-то в пункте про «сопутствующий сенсорный контент». Кто ж его читает, тот договор.

Был один покупатель. Постоянный.

В приложении их обозначали буквами, лиц не показывали. Большинство брали ночь у кого придется — что дешевле, то и берут. А этот, «Г.С.», уже четвертый месяц выкупал только ее ночи. Платил вдвое. Оставлял оценку — пять звезд, всегда, — и один раз написал в отзыве странное: «Спасибо. Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Нина тогда пожала плечами. Мало ли психов. Платит — и ладно.

В ту ночь приложение легло. Сервер, техработы, «приносим извинения». Ободок не подключился. Первый раз за долгие месяцы Нина спала сама. Целиком. Своим сном.

И приснился Андрей.

Панама. Солотча. Гудят слепни. Он стоял у забора, вытирал руки о штаны и смеялся над чем-то, что она не расслышала, — и рядом с ним, на скамейке, сидел старик. Спиной. Нина во сне не видела лица, только сутулую спину в старой ветровке и седой затылок. Старик смотрел на Андрея так, как смотрят, когда боятся моргнуть и упустить.

Она проснулась. Пять утра. Сердце колотилось — не сжималось, а колотилось, будто хотело выломать ребра и убежать.

Старик. Она знала эту спину.

Георгий Степанович. Отец Андрея.

Они не разговаривали два года. С самых похорон. Тогда, у гроба, старик сказал ей что-то злое и несправедливое — про то, что она недоглядела, что надо было раньше к врачам, — сказал от горя, конечно, люди от горя говорят черт-те что, но слова остались, встали между ними стеной. Он ушел, не попрощавшись. Не звонил. Она — тоже.

Г.С. Георгий Степанович.

Нина села в кровати и долго смотрела на темное окно, где над крышами соседней девятиэтажки уже разжижалась ночь. Складывала. Он нашел ее в приложении. Может, случайно — а может, искал. Узнал ночи снохи. И четыре месяца выкупал их — все до одной, вдвое дороже, лишь бы никому не досталось, — чтобы каждую ночь приходить туда, в Солотчу, к сыну. В ее сны. К живому Андрею в дурацкой панаме.

«Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Он не отдых покупал. Он покупал сына. Единственное место, где Андрей еще сажал рассаду и смеялся, — было в ее голове, а она это место продавала по шестьсот сорок рублей за ночь, не глядя, кому.

Весь тот день Нина ходила сама не своя. Дома села к телефону, открыла приложение. Палец завис над кнопкой «отключить сеансы». Одно нажатие — и сны вернутся ей. Она снова будет видеть Андрея. Каждую ночь, как в первый год. Только себе.

И старик останется ни с чем.

А еще — репетитор. Кирилл. Пятьсот рублей за ночь.

Она сидела так, наверное, час. Может, полтора — кто считал. Кофе остыл в кружке. В той самой, андреевской, которую она все-таки достала сегодня с верхней полки, сама не зная зачем.

Потом Нина закрыла приложение и набрала номер, который два года не трогала. Долго слушала гудки. Старик снял на шестом.

— Георгий Степанович, — сказала она, и голос сел. — Это Нина. Вы... вы приезжайте. К нам. Кирилл вырос, вы его два года не видели. Он на Андрея похож стал, ужас как.

На том конце молчали. Потом старик кашлянул — так кашляют, когда прячут не кашель.

— А сны? — спросил он тихо, будто в этом было все, чем он жил. — Сны-то... не отключай, дочка. Христом-богом.

— Не отключу, — сказала Нина. — Приезжайте живого смотреть. А спящего... спящего пополам будем.

Она договорилась с приложением в тот же вечер: ночи через одну. Одну — ему, в Солотчу, к сыну. Одну — себе. Пятьсот рублей в две ночи вместо каждой; репетитора пришлось урезать до одного занятия, Кирилл, узнав почему, сказал только «нормально, мам, я и сам разберусь», и разобрался ведь, поступил.

За это она платила половиной своих встреч с мужем. Раз в двое суток Андрей приходил к ней — в панаме, живой, смеющийся. А в другую ночь уходил к отцу.

Старик стал приезжать по субботам. Сидел с Кириллом над задачами, привозил свою рассаду в стаканчиках из-под сметаны. Про сны они с Ниной не говорили вслух — только иногда, за чаем, он вдруг замолкал и смотрел в окно, и она знала, чью спину он там видит.

Делить мертвого на двоих — так себе арифметика. Но живых у них тоже было двое. И как-то это сходилось.

В Выборге сны тяжелые.

Город старый — камни в мостовой помнят шведов, финнов, войну, — и все это как-то оседает в голове того, кто здесь спит. По утрам Вера просыпалась с ощущением, будто ночью таскала мешки. Она жила на Крепостной улице, в доме с толстыми стенами и окнами на Часовую башню, и первые полгода думала, что хуже бессонницы ничего не бывает.

Смешно.

Ее разбудил не звук. Скорее — отсутствие звука; та особенная выборгская тишина, что наваливается после полуночи, когда стихает даже ветер с залива. Вера открыла глаза во сне (она уже потом научилась различать: вот это — сон, а вот это — так называемая явь) и увидела его.

Он стоял у окна.

Высокий. В чем-то темном — не то пальто, не то просто сгусток комнатной темноты, принявший форму человека. Лица она разглядеть не могла и одновременно знала его наизусть: тяжелые веки, тонкий рот, скула, о которую хотелось порезаться.

— Ты меня звала, — сказал он.

Голос был низкий, с какой-то усталой лаской. Так говорят с теми, кого знают тысячу лет.

— Я тебя не звала, — ответила Вера. Во сне голос слушался плохо. — Я вообще тебя не знаю.

Он улыбнулся. Или ей показалось. Подошел — не шагами, а как подъезжает трамвай, плавно наплывая, — и провел пальцем по ее ключице. Кожа под пальцем вспыхнула, как спичка о коробок.

А потом Вера проснулась. По-настоящему. За окном серело, орал чей-то будильник этажом выше, и ключица горела так, что она полночи потом сидела перед зеркалом в ванной, разглядывая покрасневшую полосу.

Привиделось, сказала она себе. Мало ли.

Днем Выборг лечит. Она шла на работу — Вера реставрировала книги в городской библиотеке Аалто, той самой, с волнистым деревянным потолком, — и город тек мимо: рыбный запах от рынка, чайки, туристы, щелкающие Круглую башню на телефоны. Кофе в «Респекте» на Ленинградском. Мостовая, скользкая после дождя. Все нормальное, дневное, теплое.

К вечеру она забывала.

К ночи он возвращался.

Второй раз он не стоял у окна. Он лежал рядом. Вера чувствовала на плече его дыхание — прохладное, как воздух из подвала, — и не могла шевельнуться. Не от страха. От чего-то другого, для чего у нее не находилось приличного слова.

— Кто ты, — прошептала она. Уже без вопросительного знака; сил на вопрос не было.

— Тот, кого ты придумала, чтобы не сойти с ума в одиночку, — ответил он. — Или тот, из-за кого ты с ума сойдешь. Выбирай.

— А между?

— Между ничего нет. Между — это ты сама.

Он наклонился, и она забыла, о чем спрашивала.

Так прошла неделя. Потом две.

Вера похудела. Под глазами легли тени, которые не бралась замазать никакая косметика. На работе Марина Сергеевна, заведующая, поглядывала с тревогой и однажды прямо спросила: «Верочка, ты часом не влюбилась? На тебе лица нет». Вера засмеялась — коротко, некрасиво — и промолчала. Что тут скажешь. Да, влюбилась. В того, кого нет.

Он начал знать про нее то, чего не знала она сама.

Например: что в детстве, в Каменногорске, она тонула в карьере и ее вытащил мальчик, которого она потом не смогла найти. Она никогда никому не рассказывала. А он — рассказал ей. Ее же историю. С деталью, которую она забыла: у мальчика была родинка на виске.

Точно такая, как у него.

— Это ты, — сказала Вера. Внутри все оборвалось; будто пол в лифте ушел вниз. — Тогда, в карьере. Это был ты.

— Я много раз тебя вытаскивал, — сказал он спокойно. — И много раз топил. Это долгая история, Вера. И у нас мало ночей.

— Почему мало?

Он не ответил. Отвернулся к окну, за которым темнела башня, и в профиль был так красив, что у нее заныли зубы.

Она пошла к врачу. Не сразу — гордость, стыд, «что я, ненормальная». Но пошла. Молодой невролог в поликлинике на Ленина слушал ее, кивал, писал. Сонный паралич, сказал он. Классика. Гипнагогические галлюцинации — это когда мозг еще спит, а вы уже как бы бодрствуете. Люди видят фигуры у кровати, чувствуют присутствие. Некоторые народы называли это демонами. Инкубами. Ничего мистического — химия, дефицит сна, стресс. Вот, пропейте.

Он выписал ей таблетки.

Вера пила их четыре дня.

Четыре ночи он не приходил, и это оказалось хуже всего. Хуже страха, хуже стыда. Пустота в постели была физической, как дыра в зубе, куда все лезет язык. На пятую ночь она смыла таблетки в унитаз — по одной, глядя, как их уносит вода, — и легла, дрожа, как перед свиданием.

Он пришел.

— Ты вернулась, — сказал он. Без упрека. С чем-то похожим на нежность, только темнее.

— Я не могу без тебя, — сказала Вера. И это было правдой, и это было страшно, и ей было все равно. — Скажи, что ты настоящий. Соври, если надо. Просто скажи.

Он долго молчал.

— Открой окно, — сказал он наконец.

— Что?

— Сейчас. Проснись — по-настоящему — и открой окно. Если я настоящий, я буду там. Внизу, на Крепостной, под фонарем. Если тебе все это снится — там никого не будет. И ты пойдешь к врачу, и станешь пить свои таблетки, и забудешь меня. Так честнее.

— А если ты там будешь?

Он наклонился к самому ее уху.

— Тогда спускайся, — прошептал он. — И больше не поднимайся.

Вера открыла глаза.

По-настоящему — она уже умела различать. Серый предрассветный Выборг, тишина, будильник наверху еще не орал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Она встала. Босиком, по холодному полу, подошла к окну. Рука на щеколде дрожала так, что металл дребезжал.

Внизу тянулась пустая Крепостная. Мокрый булыжник блестел под единственным фонарем. Ни души — только чайка ковырялась в урне да где-то за углом, на Прогонной, шумел одинокий автомобиль.

Пусто.

Вера выдохнула — с облегчением и с такой тоской, что подкосились ноги. Ну вот. Значит, врач прав. Значит, химия, паралич, дефицит сна. Значит, она просто очень, очень одинока.

Она уже отворачивалась от окна.

И тут фонарь мигнул.

Один раз — как моргают, когда хотят, чтобы ты присмотрелся. И в короткой этой тьме, в провале между «горит» и «горит снова», под фонарем кто-то стоял. Высокий. В темном. С лицом, поднятым к ее окну.

Фонарь загорелся ровно.

Внизу опять было пусто.

Вера стояла у открытого окна, и холодный залив дышал ей в лицо, и она уже знала — с ужасом, со счастьем, с тем самым, для чего нет приличного слова, — что сейчас наденет пальто прямо на ночную рубашку.

И спустится.

И больше не поднимется.

В Ереване камень розовеет на закате.

Весь старый центр сложен из туфа — розового, персикового, кое-где почти рыжего, — и когда солнце валится за Арарат, город будто наливается разбавленным вином. Ануш всегда любила этот час. В детстве бабушка водила ее на Каскад, они поднимались по бесконечным ступеням, ели мороженое «пломбир» и смотрели, как гора меняет цвет.

Теперь бабушки не было. И мужа не было — вернее, был, но остался в Москве вместе с их общей ипотекой и ее иллюзиями. Ануш вернулась в Ереван одна, в старую квартиру на Абовяна, с двумя чемоданами и головой, набитой битым стеклом.

Первые ночи она просто не спала.

Лежала, слушала город: как гудят машины на Тумяна, как перекрикиваются соседи во дворе-колодце, как под утро начинает пахнуть свежим лавашом из пекарни за углом. Ереван не спит по-настоящему никогда. И это утешало.

Потом пришел он.

На третью ночь — или четвертую, она сбилась. Сон был плотный, как южный воздух перед грозой. Ануш увидела свою же комнату, только теплее, желтее, будто освещенную свечой, и на краю тахты сидел мужчина.

Он чистил гранат.

Медленно. Зерно за зерном, складывая красное в горсть. Пальцы были в соке, и сок казался слишком темным для граната — почти черным в этом свете. Ануш смотрела на его руки и не могла отвести глаз.

— Ты кто? — спросила она.

Он поднял голову. Лицо — из тех, что бывают на старых армянских фресках: длинное, скорбное, с огромными глазами, в которых стояла тысячелетняя усталость. Красивое до неловкости.

— Ешь, — сказал он вместо ответа. И протянул ей ладонь, полную зерен. — Кто ест из моих рук, тот остается.

Ануш замерла.

Эту сказку она знала. Бабушка рассказывала — про подземного жениха, который заманивает девушек гранатом; съешь зерно — и уже не вернешься наверх, к живым. В детстве было страшно и сладко. Она всегда просила рассказать еще раз.

— Я знаю эту историю, — сказала Ануш. — Я не буду есть.

— Тогда зачем ты держишь руку? — тихо спросил он.

Она опустила взгляд. Ее ладонь и правда была протянута к его горсти — сама, без спроса. Между их пальцами оставался сантиметр, не больше. Воздух там дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Она взяла одно зерно.

Вкус был — не гранат. Вино, кровь, что-то еще, теплое и темное, от чего по позвоночнику прошла волна. Ануш проснулась мгновенно, будто ее вытолкнули из воды. Сердце частило. На губах — привкус.

Настоящий привкус. Она сходила на кухню, выпила воды, потрогала губы. Красного не было. Но вкус держался до утра.

Днем Ануш ходила по городу и пыталась быть нормальной.

Она пила кофе-сурч в кофейне на Сарьяна, где столики выставляют прямо на тротуар под старые платаны. Она гуляла по Вернисажу, перебирала бабушкины украшения из черненого серебра, торговалась с продавцами больше для вида. Она поднималась на Каскад и смотрела на Арарат — гору, которая видна отовсюду и до которой нельзя дойти, потому что она за границей. Символ всей ее жизни, если честно.

К вечеру начинала ждать ночи.

Это пугало сильнее всего. Не он — а то, как она его ждала.

Каждую ночь он давал ей зерно. Каждую ночь она брала. И каждое утро чувствовала: чего-то стало меньше. Не в теле — в чем-то внутри, в том, что тянет тебя вставать по утрам. Ануш будто вычерпывали, зернышко за зернышком, и на дне уже проглядывало что-то темное и спокойное, куда совсем не страшно опуститься.

Она рассказала подруге. Гоар, единственной, кто остался с институтских времен. Они сидели на кухне у Гоар, на улице Налбандяна, пили тутовую водку, и Ануш, глядя в стакан, все выложила.

Гоар не смеялась.

— Знаешь, что это? — сказала она, помолчав. — Это ты по себе тоскуешь. По той, какой была до Москвы, до этого твоего… — она не назвала имени бывшего, только рукой махнула. — Он не жених из-под земли, Ануш. Он — ты. Та часть, что хочет все бросить и уснуть навсегда. Не корми ее. Слышишь? Не бери у нее ничего.

Ануш кивнула. Умом соглашалась.

Ночью снова взяла зерно.

На седьмую ночь он не чистил гранат. Плод лежал перед ним целый — тяжелый, красный, с короной наверху, как маленькая держава. Мужчина смотрел на Ануш, и усталость в его глазах стала бездонной.

— Осталось семь зерен, — сказал он. — Считается, ровно семь. Съешь их разом — и не проснешься. Останешься со мной. Здесь всегда закат, Ануш. Здесь Арарат близко, рукой достать. Здесь не бывает разводов, ипотек и утреннего лаваша, который некому больше приносить.

— Ты искушаешь, — прошептала она.

— Я предлагаю покой. Разве это не то, зачем ты сюда приехала?

Он разломил гранат. Половинки распались, красное сверкнуло, и семь зерен легли на его ладонь — крупные, налитые, дрожащие светом. Он протянул руку.

Ануш смотрела.

Так хотелось. Господи, как же хотелось — просто взять, съесть, лечь на дно этого теплого закатного покоя и больше никуда не тянуться, ничего не чинить, не склеивать себя по утрам из осколков.

Она подняла руку.

И — с той же кухни, из водки, из голоса Гоар — всплыло: не бери у нее ничего.

— Нет, — сказала Ануш.

Слово вышло хриплое, чужое, но свое.

— Нет. Я хочу лаваш по утрам. Я хочу, чтобы кто-то его приносил. Пусть даже это буду я сама.

Лицо мужчины не изменилось. Только глаза — в них мелькнуло что-то, чего Ануш не ждала. Не гнев. Облегчение? Гордость? Будто он все это время ждал именно отказа.

— Значит, ешь наверху, — сказал он тихо. Сжал кулак. Зерна исчезли. — Но помни вкус. Чтобы знать, от чего отказалась.

Он наклонился и поцеловал ее — в первый и последний раз, — и поцелуй был со вкусом граната, вина и той самой темной сладости, от которой хочется навсегда. А потом свеча погасла.

Ануш проснулась.

За окном сереет ереванское утро. Пахнет свежим лавашом из пекарни за углом. Где-то во дворе включили радио, и старый дудук выводит что-то протяжное, до слез.

Она лежит и трогает губы.

Вкуса нет.

Но она помнит — до последнего зернышка помнит, — и, кажется, будет помнить всегда. Ануш встает. Идет на кухню. Открывает окно навстречу розовому туфу, горе за горизонтом и запаху горячего хлеба.

И впервые за долгое время — сама, без чужих рук — берет с блюда гранат.

Ночь легла на Мышкин осторожно, будто боялась разбудить город. Волга внизу дышала туманом. Где-то на Успенской брехнула собака — и смолкла, устыдившись.

Аленка не спала.

Восьмой день гостила она у бабушки, восьмую ночь глаза не хотели закрываться, а если и закрывались — толку с них было как с дырявого ведра: вода уходит, а напиться не успеваешь. В городе, откуда ее привезли, засыпалось легко под гул машин и лифта. Здесь же тишина стояла такая плотная, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. И вот эта самая тишина не пускала сон.

Луна заглядывала в окошко деревянного дома на Никольской. Половицы пахли воском и сушеной мятой. Бабушка спала за стенкой, посапывая ровно и уютно, — вот кому сон дался без спроса.

А ровно в полночь из-за печки послышался деликатный кашель.

Так кашляют, когда очень хотят, чтобы их заметили, но воспитание не позволяет сказать «эй, я тут». Аленка приподнялась на локте.

Из щели между печью и половицей вылез мышонок. Не простой — в жилетке табачного цвета, с крохотными часами на цепочке и в очках, сползших на самый кончик носа. Он снял их, подышал, протер полой жилетки. Водрузил обратно.

— Опять не спим, — сказал он не то с укором, не то с сочувствием. — Восьмая ночь. Я считаю. У меня, знаете ли, работа такая — считать.

— Ты кто? — прошептала девочка. Удивиться толком она не успела; в этом городе, где мышей рисуют на каждом заборе и держат целый музей, говорящий мышонок казался почти уместным.

— Хранитель, — он поклонился. — Смотритель Мышкинского сонного склада. Должность скромная, зато древняя. Пойдемте. Ваш сон потерялся, а без вас его не сыскать.

Потерялся сон. Надо же.

Она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок — тот пах сеном и чем-то еще, теплым, как детство самой бабушки, — и они вышли.

Мышкин ночью был другой.

Днем это городок как городок: резные наличники, купеческие лабазы, лоточники с пряниками, туристы с теплохода, которые ахают на каждую мышь. А сейчас — ни души. Фонари на Успенской площади горели вполнакала, желто и сонно. Успенский собор стоял белой громадой, и золото на кресте не блестело, а мерцало, будто и оно задремало стоя. Туман поднимался от реки по улочкам, заворачивал за угол Карла Маркса, полз к рыночной площади. Тихо было. Так тихо, что Аленка слышала, как под валенком хрустит первый ледок в лужице.

— Быстрей, — поторапливал мышонок, семеня впереди. — Пока паром не ушел.

— Какой паром? Ночью?

— Ночной, разумеется. Дневной возит людей. Ночной — сны.

Они спустились к Волге по деревянной лестнице, у которой Аленка днем считала ступеньки и всегда сбивалась. Река лежала черная и гладкая, а на том берегу тонкой ниткой светились огни — не то деревня, не то отражение звезд, кто их разберет в такой час. У причала стоял паром. Не железный, здешний, а маленький, дощатый, с фонарем на носу; за штурвалом дремал кот — рыжий, огромный, важный, как городничий.

Кот приоткрыл один глаз.

— Двое, — сказал мышонок. — Девочка и ее сон. Сон, правда, еще поймать надо.

Кот зевнул, показав розовую пасть, и лениво повел лапой: садитесь, мол. И странное дело — мышь и кот, а не ссорились. Ночью, видать, у всех перемирие.

Паром отошел беззвучно. Вода даже не плеснула. Туман расступался перед фонарем и смыкался за кормой, и Аленке казалось, что плывут они не по Волге, а по молоку, разлитому до самого края мира.

Остров вырос из тумана сразу, будто его вынули из кармана.

Небольшой такой островок, а на нем — амбар. Длинный, бревенчатый, с тысячей окошек, и в каждом мерцал огонек. Мышонок отпер дверь ключиком с бороздкой в виде мышиного хвостика.

Внутри пахло сеном, ромашкой и почему-то парным молоком.

По всему амбару, от пола до самой крыши, тянулись полки. А на полках, завернутые в лоскутки лунного света, лежали сны. Чужие. Спелые, теплые, тихо посапывающие. Один — как клубок серой пряжи. Другой — как стеклянный шарик, внутри которого падал снег. Третий свернулся котенком и во сне подергивал лапкой.

— Ваш где-то здесь, — сказал хранитель. — Но искать придется самой. Чужой возьмете — всю жизнь чужие сны видеть будете. А это, доложу я вам, морока.

— А как узнать, который мой?

— По тишине узнаете. Ваш сон единственный не шумит.

Вот тебе и загадка.

Аленка пошла вдоль полок. Сны переговаривались — тихонько, на своем наречии: один звенел бубенцами, другой шелестел морем, третий бормотал таблицу умножения (наверное, чей-то ученик, бедолага, и во сне зубрит). Шум, гам, сонная ярмарка. Она шла и слушала, шла и слушала. Устала. Присела на ступеньку.

И тут услышала — тишину.

В дальнем углу, на нижней полке, у самой земли, лежал сон и молчал. Совсем. Не звенел, не шептал, не ворочался. Просто был — как теплый камушек, нагретый ладонью. Она протянула руки, и он сам скользнул в них, доверчиво, признав хозяйку.

Легкий-легкий. Пах бабушкиным домом.

— Нашли, — обрадовался мышонок и даже подпрыгнул. — А ведь боялся, что до утра проищем. Спасибо. Мне, знаете ли, за потерянные сны выговор.

— Тебе? За что?

— За недосмотр. Восемь ночей у ребенка сна нет — это, по-нашему, чрезвычайное происшествие. — Он опять протер очки. — Вы просто дом сменили. А сон, глупенький, остался ждать вас на старом месте, в городе. Пришлось перевезти. Теперь-то он вас нашел.

Обратно плыли уже под гаснущими звездами. Небо на востоке, за Успенским собором, чуть посветлело — не рассвет еще, а только обещание рассвета. Кот высадил их у лестницы, приподнял на прощание фонарь. Мышонок проводил до самой калитки.

— Сон в подушку положите, — наказал он. — И спите на здоровье. А захотите со мной свидеться — не выйдет. Меня видят только те, кто сон потерял. У кого он есть — тем я без надобности.

— Жалко, — честно сказала Аленка.

— И мне, — вздохнул хранитель. — Ну. Спокойной ночи, что ли.

Он юркнул за печку — только хвостик мелькнул да звякнули часики на цепочке.

Аленка легла. Положила теплый тихий сон под щеку — и он растекся по ней, как мед по теплому хлебу, добрый, домашний, ничей больше.

За окном таял туман. Волга внизу поворачивалась во сне на другой бок. Где-то на Никольской чуть слышно пробили часы — раз, два, — а третьего удара она уже не услыхала.

Утром бабушка спросит: «Ну что, выспалась наконец?» И Аленка кивнет. А про мышонка в жилетке и рыжего кота на пароме не расскажет никому.

Некоторые сны нужно хранить самим.

Снег в Суздале падает медленно. Будто кто-то на небе вытряхивает старую перину — не торопясь, обстоятельно, перья за перьями. К полуночи на Кремлевской уже никого. Только фонарь у Рождественского собора качается, и тень от него ложится на снег синей рыбой.

Я живу здесь третий год. Снимаю комнатку у бабы Веры на Старой улице — это та, что огибает Каменку с восточной стороны, мимо Покровского монастыря, мимо лугов, где летом коровы, а зимой — сугробы по пояс. Работаю реставратором в музее деревянного зодчества. Реставратор — это громко. Я просто чищу старые иконы и латаю фрески там, где разрешат. Молодую к серьезной работе не подпускают.

Зовут меня Любой. Хотя в детстве звали Глашей — отец так звал. Не суть.

В ту ночь я возвращалась поздно. С Ивановской горки, где раньше стоял дом купца Агапова — теперь там кафешка «У Юрика», чай с облепихой и пироги с тыквой по сто восемьдесят. Сидела долго. Юрик сам подсел, рассказывал, как в шестидесятом году в Суздале снимали «Метель», и какая-то старуха кричала с балкона: «Не свое снимаете, не свое!»

Снег. Тишина. Ноги в валенках вязнут, дыхание паром стоит перед лицом, и кажется — между мной и фонарем только этот пар, больше ничего.

И тут — звон.

Один удар. Тяжелый, медный, низкий — как будто колокол вспомнил, что он колокол, и пробует голос.

Я остановилась. Звон шел со стороны Спасо-Евфимиева монастыря. А он закрыт с восьми вечера. И колокола там… ну, не то чтобы немые — днем звонят для туристов. Но ночью — никогда.

Второй удар. Третий.

Семь раз. Я считала.

Можно было пройти мимо. Дом близко — за поворотом, у бабы Веры уже свет в окошке гаснет, и самовар, наверное, остыл. Но я свернула.

Калитка у северной стены — той, что выходит на овраг — оказалась не заперта. Это уже странно. Снег у калитки нетронутый, ни одного следа. Я прошла. Снег скрипел так, как умеет только сухой суздальский снег — высокими нотками, будто кто-то под ним играет на скрипке мизинцем.

В монастыре — пусто. Звонница — слева. Высокая, белая, с шатром. Я подошла. И увидела его.

Снегирь.

Сидел на каменном выступе у второго яруса. Грудка ярко-красная — даже в темноте видно, словно кто-то приложил теплое пятно к холодной стене. Маленький, нахохлившийся, со снегом на хохолке.

— Долго ты, — сказал он.

Я сначала не поняла, что это он. Подумала — кто-то рядом. Огляделась. Никого.

— Я тебе говорю, — повторил снегирь. — Семь раз звонил. Думал, не придешь.

Голос у него был… как у моего деда. Я деда не помню — он умер, когда мне было два, — но помню его голос с пленки, которую мама хранила. Хрипловатый, с прищуром.

— Ты говоришь, — сказала я. Глупо сказала, но что еще скажешь.

— А как же иначе. Полночь. Январь. Луна вон какая.

Я подняла голову. Луна и правда была — полная, желтоватая, висела над шатром звонницы как медный таз.

— Что тебе надо? — спросила я.

— Не мне. Тебе.

Снегирь взлетел. Перепорхнул на нижний ярус, потом на снег. Запрыгал по дорожке к двери звонницы — той самой, что днем заперта на здоровенный замок, а сейчас стояла приоткрытая. Будто кто-то торопился и забыл закрыть.

— Иди.

Я пошла.

Внутри звонницы пахло пылью, мерзлым деревом и чем-то еще — кажется, ладаном, но очень старым, выдохшимся. Лестница винтовая, узкая. Я поднималась медленно, держась за веревку, натянутую вместо перил. Снегирь летел впереди — мелькал красным пятном где-то у поворотов.

На втором ярусе — площадка. Колокола. Большой, средний, и три маленьких — «зазвонные», как их называют. На большом — медная плита с надписью. Я ее знала: «Лит лета 1654-го, во славу…» — дальше стерто. Сто раз ходила мимо, сто раз читала.

Но сейчас на плите было другое.

Тонкими, как паутина, царапинами — буквы. Свежие. Будто кто-то только что нацарапал гвоздем.

«Найди и отдай. Зимовала тут с осени. Холодно ей.»

Я обернулась. Снегирь сидел на перекладине, смотрел на меня — головку наклонил.

— Кому отдать? — спросила я.

— Сначала найди.

Я стала искать. Что — не знаю. Просто стала шарить руками по доскам, по балкам, по углам. Снегирь смотрел молча. Минут десять прошло. Или пятнадцать. Или пять — я не считала.

И нашла.

В нише за большим колоколом — старый платок. Серый, шерстяной, в темную клетку. Внутри — что-то тяжеленькое. Я развернула.

Гребень.

Деревянный, с зубьями частыми-частыми, и по спинке — резьба. Цветы, листочки, и в середине — маленькая птичка. Снегирь.

— Это твое? — спросила я снегиря.

Он засмеялся. Тоненько, как будто кто-то перебирает стеклянные бусины.

— Я не снегирь.

— А кто?

— А кто я тебе по голосу?

Я посмотрела ему в глаза. И поняла.

— Дед?

— Зови как хочешь. Я тут на одну ночь. На семь ударов. А гребень — бабкин. Она его в сорок втором сюда принесла, спрятала, когда монастырь под лагерь отдали. Думала — вернется. Не вернулась.

Я держала гребень. Он был теплый. Не комнатный теплый — а как будто я его в ладонях согревала весь вечер.

— Что с ним делать?

— Отнеси.

— Куда?

— На Покровку. На могилу. Знаешь, где?

Я знала. Бабушку мою — мамину маму — похоронили на старом кладбище у Покровского монастыря. Я туда раз в год, на родительский день, прихожу. Кладу конфеты и хлеб, как мама учила.

— Холодно ей, — повторил снегирь. — Без него.

Я кивнула.

Спускалась медленнее, чем поднималась. Гребень держала за пазухой — он грел сквозь свитер. На улице снег пошел гуще, и луна спряталась за перышко облака.

До Покровского — минут двадцать. Через мост над Каменкой, мимо аптеки на углу, мимо дома, где живет глухой Степаныч с овчаркой Тильдой. Тильда меня знает — даже из-за забора не лает. Сегодня тоже не лаяла. Только посмотрела сквозь щель и зевнула — длинно, по-собачьи, с легким взвизгом на выдохе.

Кладбище у Покровки маленькое. Старые могилы — почти все шестидесятых-семидесятых. Бабушкина — у самой стены, под рябиной. Я подошла. Снег на могиле гладкий, нетронутый. Я разгребла его рукой — на ладонь, не глубже. И положила гребень. Прямо на землю, под рябиновую ветку.

И сказала — тихо, чтобы только она слышала:

— Вот. Принесла. Не сердись, что долго.

Снег пошел сразу. Будто ждал. Засыпал гребень белым покрывалом за минуту.

Снегирь сидел на рябине. Молчал. Потом перепорхнул мне на плечо — легонький, почти невесомый.

— Иди домой, Глаша.

Я пошла. На обратном пути все мне казалось мягким — снег, фонари, тени. Будто я шла не по Суздалю, а по картинке из старой книжки, где все края размыты акварелью. Прошла мимо «У Юрика» — у него еще горел свет в кухне, и из трубы валил дым, пахнущий яблоневой щепой. Прошла мимо валов — тех земляных, с одиннадцатого века; они под снегом становятся похожи на спины спящих зверей.

У калитки бабы Веры снегирь вспорхнул с плеча. Сел на березу, посмотрел.

— Спасибо, — сказал. И добавил: — Ты сны хорошо видишь?

— Иногда.

— Сегодня увидишь хороший.

И улетел. Красным пятнышком, потом точкой, потом — ничем.

Я вошла. Баба Вера спала на печи, посапывала. Самовар правда остыл. Я разделась, легла под лоскутное одеяло, которое баба Вера сшила еще в восемьдесят шестом.

Снилась мне бабушка. Молодая, лет двадцати. Расчесывала длинные темные волосы тем самым гребнем — у окна, в комнатке с белеными стенами. За окном цвела вишня. Она увидела меня и улыбнулась — не сказала ничего, только улыбнулась, и я почувствовала тепло. То самое, как от гребня.

А утром на подоконнике лежало перышко. Красное. От грудки снегиря.

Я положила его в книжку. Между страниц «Снегурочки» Островского — там, где она тает. И с тех пор сплю крепко.

Каждую зиму.