Лента контента

Браслет назывался «Метка», но все звали его счетчиком.

Одна цифра. Сколько живых людей прямо сейчас думают о тебе. Не вспоминают в годовщину, не листают старые фотки под настроение — думают вот в эту самую секунду, держат тебя в голове. Как это меряют — Антон не понимал. Что-то там про поля, про совпадение частот, инструкцию он не дочитал. Да и плевать.

Важна была цифра.

У блогеров — тысячи. У той девки, что жрет бургеры на камеру, — под сто сорок круглые сутки, спит, а ее все думают, думают. У президента, болтали, миллионы, ровным гулом, как холодильник. А у него, у Антона Гвоздева, курьера чертова агрегатора, держалось на единице. Редко — двойка. Тройка была один раз, в марте, когда он навернулся на льду возле «Ленты» и три тетки одновременно подумали: во дурак.

Единица не уходила никогда. Даже ночью. Даже в четыре утра, когда весь город спит и о тебе не думает вообще никто, у Антона на запястье тускло горела единичка. Кто-то там, в темноте, держал его в голове постоянно. Как гвоздь в стене.

Сначала он думал — глюк.

Потом привык.

Работа была простая и унизительная. Приложение пиликает, ты хватаешь термосумку, тащишь чужой обед на пятый этаж без лифта, тебе ставят четыре звезды, потому что суп чуть остыл, хотя ты-то при чем, пробки же. Кофе в подъезде пахнет кошками. Домофоны не работают. Люди открывают дверь на цепочке и суют руку в щель, будто ты прокаженный. И все это время — единица на браслете. Ровная, спокойная, как пульс покойника.

Антон завидовал.

Он реально завидовал цифрам. Заходил вечером в ленту, смотрел, как у какого-нибудь пацана с гитарой счетчик скачет с двухсот до девятисот за час, и внутри что-то дергалось, как рыба на крючке. Ему хотелось так же. Чтобы о нем — многие. Чтобы не один этот вечный кто-то во тьме, а толпа.

И он придумал.

План был идиотский, зато дешевый. В городе как раз замерзал фонтан у драмтеатра — тот самый, где летом свадьбы фоткаются. Антон разделся до трусов, залез в этот ледяной кисель по пояс и десять минут читал вслух стихи. Свои. Кошмарные. Про то, как его никто не помнит. Приятель снимал.

Видео зашло.

К утру у Антона на браслете горело четыреста двенадцать.

Четыреста двенадцать живых людей думали о нем одновременно. Он лежал на кровати в своей однушке, поднимал руку к потолку и смотрел на цифру, и в груди было горячо и тесно, будто ее надули изнутри. Вот оно. Вот как это, оказывается. Тебя держат в голове сотни. Ты есть. Ты настоящий.

Он не спал всю ночь. Караулил, как цифра дышит.

К обеду было двести.

К вечеру — семьдесят.

На следующий день — одиннадцать. Люди — они же как вода, утекают. Посмотрели дурака в фонтане, поржали, забыли, пошли смотреть следующего дурака. К четвергу от четырехсот двенадцати осталась знакомая, надоевшая, тошнотворная единица.

Антон запил.

Не то чтобы сильно. Пива взял, сидел на кухне, смотрел на браслет и ненавидел его. Единица. Опять единица. Кто ты, а? Кто ты, зараза, который никак не отвяжешься?

И тут его торкнуло: а ведь можно узнать. В приложении, в платной версии, была функция — «источник постоянного внимания». Пятьсот рублей. Показывает, кто именно держит тебя в голове дольше всего. Антон полез в карту, там было четыреста тридцать. Хватило впритык, еще и на бутылку осталось.

Он ткнул «оплатить».

Крутилось колесико. Долго. А потом выскочило имя, и Антон опустил телефон на стол очень аккуратно, будто тот стал стеклянный.

Гвоздева Раиса Петровна.

Мать.

Он не звонил ей... сколько? Полгода? Больше. Она была в интернате на ЧТЗ, тот, что за трамвайным кольцом, куда он ее и сдал два года назад, когда стало ясно, что память у нее осыпается, как штукатурка. Сначала имена путала. Потом плиту оставила гореть. Потом перестала узнавать соседей. Врачи сказали слово, которое Антон запомнил, а суть — нет.

Он навещал ее раза три. Ну четыре. Она сидела в казенном кресле, смотрела мимо и называла его Витей. Витя — это дядька, брат ее, помер в девяностых. Антон посидит двадцать минут, оставит мандаринов, сбежит. Тяжело же. Смотреть, как родной человек тебя не узнает, — тяжело, чего уж там. Проще не ездить.

А она — думала. Все это время. Каждую секунду. Ночью, в своем выцветшем сознании, где уже почти ничего не осталось, — она держала его. Единственная. Пока весь Челябинск гонялся за фонтанами и бургерами, одна старуха с дырявой головой в интернате на окраине помнила сына так крепко, что прибор ловил это через полгорода.

Антон поехал в субботу.

Вез мандарины. И зефир, она зефир любила, в шоколаде. Всю дорогу в трамвае смотрел на единицу и думал: сейчас приеду, сяду рядом, и пусть она называет меня Витей, плевать, я просто посижу, я...

Он не доехал.

В трамвае, где-то между «Работницей» и кольцом, браслет мигнул.

Единица погасла.

Ноль.

Впервые за два года — ровный, круглый, пустой ноль. Ни одного живого человека во всем мире, который в эту секунду о нем думал. Антон смотрел на запястье и не дышал. Трамвай качало. За окном ползли гаражи, серые, в снегу.

Телефон зазвонил через восемь минут. Номер интерната.

Он уже знал. Еще до того, как женский усталый голос сказал про «сегодня утром, во сне, тихо». Он знал в ту секунду, когда единица стала нулем. Мать перестала думать о нем — потому что перестала вообще. И вместе с ней из мира исчез последний человек, для которого Антон Гвоздев был кем-то настоящим.

Он вышел на кольце. Постоял.

Зефир так и держал в руке, в пакете, дурацкий, в шоколаде.

Потом снял браслет. Просто расстегнул и сунул в карман — не хотел больше видеть эту цифру, ни ноль, ни что другое. Прибор ловил, кто думает о тебе. А про то, о ком думаешь ты сам, — там не было ничего. Ни одной функции. Никого не волнует, кого держишь в голове ты. Считают только входящее.

Антон стоял на остановке, в снегу, и думал о матери. Изо всех сил. Так, как не думал ни разу за два года. Он знал, что теперь это никто не измерит и не покажет. Что цифра ей уже не загорится — некому ловить.

И все равно думал.

Потому что, оказывается, это единственное, что вообще имеет смысл, — и единственное, за что прибор не считает ни копейки.

Полшестого. Будильник орал в пустоту — Нина все равно уже не спала так, чтобы ее можно было разбудить.

Она села на край кровати, стянула с головы ободок. Тонкий, теплый изнутри, как обруч для волос. На виске мигнул и погас синий огонек. «Сеанс завершен. Спасибо, что делитесь отдыхом». Восемь часов полного, глубокого сна ушли по проводам туда, где за них кто-то заплатил.

А ей осталась серость под глазами.

В приложении капнуло: 640 рублей за ночь. За вычетом комиссии — пятьсот с копейками. Она смотрела на цифру, и цифра ей нравилась больше, чем самочувствие. Так уж вышло. Пятьсот рублей — это два занятия с репетитором, если делить по-честному, или полтора, если репетитор поднимет цену. А он поднимет. Кирилл сдает через год, и все сдают через год, и рынок есть рынок.

Как это работает, Нина толком не понимала и понимать не хотела. Ободок снимает с тебя глубокие фазы — те самые, из-за которых утром человек чувствует себя человеком, — пакует и отдает покупателю. Покупатель ложится со своим ободком, ставит «принять сеанс» и высыпается за твой счет. Ты отдаешь отдых. Себе оставляешь дрему, из которой выныриваешь каждые сорок минут, будто тебя дергают за леску.

Бессонные богатые. Выспавшиеся бедные. Кто-то же должен был это придумать.

На работе — а работала Нина медсестрой в поликлинике номер шесть, на Первомайском, — к обеду она держалась на кофе и упрямстве. Руки делали свое сами: набрать, спустить воздух, найти вену. Вены она находила и в полусне, с закрытыми, считай, глазами. Голова при этом была где-то отдельно, за мутным стеклом. Пациенты этого не замечали. А если б заметили — что бы сказали? Что медсестра устала? Медсестра всегда устала, это часть униформы.

Дома был Кирилл, пятнадцать лет, наушники, спина колесом над учебником. Хороший мальчик. Молчаливый с тех пор, как два года назад не стало Андрея.

Про Андрея Нина старалась не думать в лоб. Думалось по касательной. Вот его кружка на верхней полке — рука не поднималась выбросить. Вот его почерк на старом списке покупок под магнитом. Вот дача в Солотче, куда они больше не ездят, потому что без него там нечего делать, только смотреть на заросшие грядки и слушать, как гудят слепни над забором.

Андрей ушел быстро. Сосуд в голове, врачи развели руками. Сорок один год. Собирались в отпуск, а поехали в морг за справкой.

Первый год Нина видела его во снах почти каждую ночь. Он приходил обыкновенный, живой, в той дурацкой панаме, и они опять что-то сажали, спорили про рассаду, и она просыпалась мокрая от слез, но это были хорошие слезы. Живые.

А потом сны кончились.

Она не сразу поняла почему. А потом сложила: она же продает глубокий сон. Сны живут там, в глубине. Уходят вместе с фазами — по проводам, к покупателю. Она отдавала Андрея вместе с отдыхом и даже не знала об этом. В договоре, конечно, было написано — где-то в пункте про «сопутствующий сенсорный контент». Кто ж его читает, тот договор.

Был один покупатель. Постоянный.

В приложении их обозначали буквами, лиц не показывали. Большинство брали ночь у кого придется — что дешевле, то и берут. А этот, «Г.С.», уже четвертый месяц выкупал только ее ночи. Платил вдвое. Оставлял оценку — пять звезд, всегда, — и один раз написал в отзыве странное: «Спасибо. Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Нина тогда пожала плечами. Мало ли психов. Платит — и ладно.

В ту ночь приложение легло. Сервер, техработы, «приносим извинения». Ободок не подключился. Первый раз за долгие месяцы Нина спала сама. Целиком. Своим сном.

И приснился Андрей.

Панама. Солотча. Гудят слепни. Он стоял у забора, вытирал руки о штаны и смеялся над чем-то, что она не расслышала, — и рядом с ним, на скамейке, сидел старик. Спиной. Нина во сне не видела лица, только сутулую спину в старой ветровке и седой затылок. Старик смотрел на Андрея так, как смотрят, когда боятся моргнуть и упустить.

Она проснулась. Пять утра. Сердце колотилось — не сжималось, а колотилось, будто хотело выломать ребра и убежать.

Старик. Она знала эту спину.

Георгий Степанович. Отец Андрея.

Они не разговаривали два года. С самых похорон. Тогда, у гроба, старик сказал ей что-то злое и несправедливое — про то, что она недоглядела, что надо было раньше к врачам, — сказал от горя, конечно, люди от горя говорят черт-те что, но слова остались, встали между ними стеной. Он ушел, не попрощавшись. Не звонил. Она — тоже.

Г.С. Георгий Степанович.

Нина села в кровати и долго смотрела на темное окно, где над крышами соседней девятиэтажки уже разжижалась ночь. Складывала. Он нашел ее в приложении. Может, случайно — а может, искал. Узнал ночи снохи. И четыре месяца выкупал их — все до одной, вдвое дороже, лишь бы никому не досталось, — чтобы каждую ночь приходить туда, в Солотчу, к сыну. В ее сны. К живому Андрею в дурацкой панаме.

«Вы не представляете, кому вы вернули лето».

Он не отдых покупал. Он покупал сына. Единственное место, где Андрей еще сажал рассаду и смеялся, — было в ее голове, а она это место продавала по шестьсот сорок рублей за ночь, не глядя, кому.

Весь тот день Нина ходила сама не своя. Дома села к телефону, открыла приложение. Палец завис над кнопкой «отключить сеансы». Одно нажатие — и сны вернутся ей. Она снова будет видеть Андрея. Каждую ночь, как в первый год. Только себе.

И старик останется ни с чем.

А еще — репетитор. Кирилл. Пятьсот рублей за ночь.

Она сидела так, наверное, час. Может, полтора — кто считал. Кофе остыл в кружке. В той самой, андреевской, которую она все-таки достала сегодня с верхней полки, сама не зная зачем.

Потом Нина закрыла приложение и набрала номер, который два года не трогала. Долго слушала гудки. Старик снял на шестом.

— Георгий Степанович, — сказала она, и голос сел. — Это Нина. Вы... вы приезжайте. К нам. Кирилл вырос, вы его два года не видели. Он на Андрея похож стал, ужас как.

На том конце молчали. Потом старик кашлянул — так кашляют, когда прячут не кашель.

— А сны? — спросил он тихо, будто в этом было все, чем он жил. — Сны-то... не отключай, дочка. Христом-богом.

— Не отключу, — сказала Нина. — Приезжайте живого смотреть. А спящего... спящего пополам будем.

Она договорилась с приложением в тот же вечер: ночи через одну. Одну — ему, в Солотчу, к сыну. Одну — себе. Пятьсот рублей в две ночи вместо каждой; репетитора пришлось урезать до одного занятия, Кирилл, узнав почему, сказал только «нормально, мам, я и сам разберусь», и разобрался ведь, поступил.

За это она платила половиной своих встреч с мужем. Раз в двое суток Андрей приходил к ней — в панаме, живой, смеющийся. А в другую ночь уходил к отцу.

Старик стал приезжать по субботам. Сидел с Кириллом над задачами, привозил свою рассаду в стаканчиках из-под сметаны. Про сны они с Ниной не говорили вслух — только иногда, за чаем, он вдруг замолкал и смотрел в окно, и она знала, чью спину он там видит.

Делить мертвого на двоих — так себе арифметика. Но живых у них тоже было двое. И как-то это сходилось.