Мышкин ключик, или Куда уходит сон

Ночь легла на Мышкин осторожно, будто боялась разбудить город. Волга внизу дышала туманом. Где-то на Успенской брехнула собака — и смолкла, устыдившись.

Аленка не спала.

Восьмой день гостила она у бабушки, восьмую ночь глаза не хотели закрываться, а если и закрывались — толку с них было как с дырявого ведра: вода уходит, а напиться не успеваешь. В городе, откуда ее привезли, засыпалось легко под гул машин и лифта. Здесь же тишина стояла такая плотная, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. И вот эта самая тишина не пускала сон.

Луна заглядывала в окошко деревянного дома на Никольской. Половицы пахли воском и сушеной мятой. Бабушка спала за стенкой, посапывая ровно и уютно, — вот кому сон дался без спроса.

А ровно в полночь из-за печки послышался деликатный кашель.

Так кашляют, когда очень хотят, чтобы их заметили, но воспитание не позволяет сказать «эй, я тут». Аленка приподнялась на локте.

Из щели между печью и половицей вылез мышонок. Не простой — в жилетке табачного цвета, с крохотными часами на цепочке и в очках, сползших на самый кончик носа. Он снял их, подышал, протер полой жилетки. Водрузил обратно.

— Опять не спим, — сказал он не то с укором, не то с сочувствием. — Восьмая ночь. Я считаю. У меня, знаете ли, работа такая — считать.

— Ты кто? — прошептала девочка. Удивиться толком она не успела; в этом городе, где мышей рисуют на каждом заборе и держат целый музей, говорящий мышонок казался почти уместным.

— Хранитель, — он поклонился. — Смотритель Мышкинского сонного склада. Должность скромная, зато древняя. Пойдемте. Ваш сон потерялся, а без вас его не сыскать.

Потерялся сон. Надо же.

Она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок — тот пах сеном и чем-то еще, теплым, как детство самой бабушки, — и они вышли.

Мышкин ночью был другой.

Днем это городок как городок: резные наличники, купеческие лабазы, лоточники с пряниками, туристы с теплохода, которые ахают на каждую мышь. А сейчас — ни души. Фонари на Успенской площади горели вполнакала, желто и сонно. Успенский собор стоял белой громадой, и золото на кресте не блестело, а мерцало, будто и оно задремало стоя. Туман поднимался от реки по улочкам, заворачивал за угол Карла Маркса, полз к рыночной площади. Тихо было. Так тихо, что Аленка слышала, как под валенком хрустит первый ледок в лужице.

— Быстрей, — поторапливал мышонок, семеня впереди. — Пока паром не ушел.

— Какой паром? Ночью?

— Ночной, разумеется. Дневной возит людей. Ночной — сны.

Они спустились к Волге по деревянной лестнице, у которой Аленка днем считала ступеньки и всегда сбивалась. Река лежала черная и гладкая, а на том берегу тонкой ниткой светились огни — не то деревня, не то отражение звезд, кто их разберет в такой час. У причала стоял паром. Не железный, здешний, а маленький, дощатый, с фонарем на носу; за штурвалом дремал кот — рыжий, огромный, важный, как городничий.

Кот приоткрыл один глаз.

— Двое, — сказал мышонок. — Девочка и ее сон. Сон, правда, еще поймать надо.

Кот зевнул, показав розовую пасть, и лениво повел лапой: садитесь, мол. И странное дело — мышь и кот, а не ссорились. Ночью, видать, у всех перемирие.

Паром отошел беззвучно. Вода даже не плеснула. Туман расступался перед фонарем и смыкался за кормой, и Аленке казалось, что плывут они не по Волге, а по молоку, разлитому до самого края мира.

Остров вырос из тумана сразу, будто его вынули из кармана.

Небольшой такой островок, а на нем — амбар. Длинный, бревенчатый, с тысячей окошек, и в каждом мерцал огонек. Мышонок отпер дверь ключиком с бороздкой в виде мышиного хвостика.

Внутри пахло сеном, ромашкой и почему-то парным молоком.

По всему амбару, от пола до самой крыши, тянулись полки. А на полках, завернутые в лоскутки лунного света, лежали сны. Чужие. Спелые, теплые, тихо посапывающие. Один — как клубок серой пряжи. Другой — как стеклянный шарик, внутри которого падал снег. Третий свернулся котенком и во сне подергивал лапкой.

— Ваш где-то здесь, — сказал хранитель. — Но искать придется самой. Чужой возьмете — всю жизнь чужие сны видеть будете. А это, доложу я вам, морока.

— А как узнать, который мой?

— По тишине узнаете. Ваш сон единственный не шумит.

Вот тебе и загадка.

Аленка пошла вдоль полок. Сны переговаривались — тихонько, на своем наречии: один звенел бубенцами, другой шелестел морем, третий бормотал таблицу умножения (наверное, чей-то ученик, бедолага, и во сне зубрит). Шум, гам, сонная ярмарка. Она шла и слушала, шла и слушала. Устала. Присела на ступеньку.

И тут услышала — тишину.

В дальнем углу, на нижней полке, у самой земли, лежал сон и молчал. Совсем. Не звенел, не шептал, не ворочался. Просто был — как теплый камушек, нагретый ладонью. Она протянула руки, и он сам скользнул в них, доверчиво, признав хозяйку.

Легкий-легкий. Пах бабушкиным домом.

— Нашли, — обрадовался мышонок и даже подпрыгнул. — А ведь боялся, что до утра проищем. Спасибо. Мне, знаете ли, за потерянные сны выговор.

— Тебе? За что?

— За недосмотр. Восемь ночей у ребенка сна нет — это, по-нашему, чрезвычайное происшествие. — Он опять протер очки. — Вы просто дом сменили. А сон, глупенький, остался ждать вас на старом месте, в городе. Пришлось перевезти. Теперь-то он вас нашел.

Обратно плыли уже под гаснущими звездами. Небо на востоке, за Успенским собором, чуть посветлело — не рассвет еще, а только обещание рассвета. Кот высадил их у лестницы, приподнял на прощание фонарь. Мышонок проводил до самой калитки.

— Сон в подушку положите, — наказал он. — И спите на здоровье. А захотите со мной свидеться — не выйдет. Меня видят только те, кто сон потерял. У кого он есть — тем я без надобности.

— Жалко, — честно сказала Аленка.

— И мне, — вздохнул хранитель. — Ну. Спокойной ночи, что ли.

Он юркнул за печку — только хвостик мелькнул да звякнули часики на цепочке.

Аленка легла. Положила теплый тихий сон под щеку — и он растекся по ней, как мед по теплому хлебу, добрый, домашний, ничей больше.

За окном таял туман. Волга внизу поворачивалась во сне на другой бок. Где-то на Никольской чуть слышно пробили часы — раз, два, — а третьего удара она уже не услыхала.

Утром бабушка спросит: «Ну что, выспалась наконец?» И Аленка кивнет. А про мышонка в жилетке и рыжего кота на пароме не расскажет никому.

Некоторые сны нужно хранить самим.