Лента контента

В Ереване камень розовеет на закате.

Весь старый центр сложен из туфа — розового, персикового, кое-где почти рыжего, — и когда солнце валится за Арарат, город будто наливается разбавленным вином. Ануш всегда любила этот час. В детстве бабушка водила ее на Каскад, они поднимались по бесконечным ступеням, ели мороженое «пломбир» и смотрели, как гора меняет цвет.

Теперь бабушки не было. И мужа не было — вернее, был, но остался в Москве вместе с их общей ипотекой и ее иллюзиями. Ануш вернулась в Ереван одна, в старую квартиру на Абовяна, с двумя чемоданами и головой, набитой битым стеклом.

Первые ночи она просто не спала.

Лежала, слушала город: как гудят машины на Тумяна, как перекрикиваются соседи во дворе-колодце, как под утро начинает пахнуть свежим лавашом из пекарни за углом. Ереван не спит по-настоящему никогда. И это утешало.

Потом пришел он.

На третью ночь — или четвертую, она сбилась. Сон был плотный, как южный воздух перед грозой. Ануш увидела свою же комнату, только теплее, желтее, будто освещенную свечой, и на краю тахты сидел мужчина.

Он чистил гранат.

Медленно. Зерно за зерном, складывая красное в горсть. Пальцы были в соке, и сок казался слишком темным для граната — почти черным в этом свете. Ануш смотрела на его руки и не могла отвести глаз.

— Ты кто? — спросила она.

Он поднял голову. Лицо — из тех, что бывают на старых армянских фресках: длинное, скорбное, с огромными глазами, в которых стояла тысячелетняя усталость. Красивое до неловкости.

— Ешь, — сказал он вместо ответа. И протянул ей ладонь, полную зерен. — Кто ест из моих рук, тот остается.

Ануш замерла.

Эту сказку она знала. Бабушка рассказывала — про подземного жениха, который заманивает девушек гранатом; съешь зерно — и уже не вернешься наверх, к живым. В детстве было страшно и сладко. Она всегда просила рассказать еще раз.

— Я знаю эту историю, — сказала Ануш. — Я не буду есть.

— Тогда зачем ты держишь руку? — тихо спросил он.

Она опустила взгляд. Ее ладонь и правда была протянута к его горсти — сама, без спроса. Между их пальцами оставался сантиметр, не больше. Воздух там дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Она взяла одно зерно.

Вкус был — не гранат. Вино, кровь, что-то еще, теплое и темное, от чего по позвоночнику прошла волна. Ануш проснулась мгновенно, будто ее вытолкнули из воды. Сердце частило. На губах — привкус.

Настоящий привкус. Она сходила на кухню, выпила воды, потрогала губы. Красного не было. Но вкус держался до утра.

Днем Ануш ходила по городу и пыталась быть нормальной.

Она пила кофе-сурч в кофейне на Сарьяна, где столики выставляют прямо на тротуар под старые платаны. Она гуляла по Вернисажу, перебирала бабушкины украшения из черненого серебра, торговалась с продавцами больше для вида. Она поднималась на Каскад и смотрела на Арарат — гору, которая видна отовсюду и до которой нельзя дойти, потому что она за границей. Символ всей ее жизни, если честно.

К вечеру начинала ждать ночи.

Это пугало сильнее всего. Не он — а то, как она его ждала.

Каждую ночь он давал ей зерно. Каждую ночь она брала. И каждое утро чувствовала: чего-то стало меньше. Не в теле — в чем-то внутри, в том, что тянет тебя вставать по утрам. Ануш будто вычерпывали, зернышко за зернышком, и на дне уже проглядывало что-то темное и спокойное, куда совсем не страшно опуститься.

Она рассказала подруге. Гоар, единственной, кто остался с институтских времен. Они сидели на кухне у Гоар, на улице Налбандяна, пили тутовую водку, и Ануш, глядя в стакан, все выложила.

Гоар не смеялась.

— Знаешь, что это? — сказала она, помолчав. — Это ты по себе тоскуешь. По той, какой была до Москвы, до этого твоего… — она не назвала имени бывшего, только рукой махнула. — Он не жених из-под земли, Ануш. Он — ты. Та часть, что хочет все бросить и уснуть навсегда. Не корми ее. Слышишь? Не бери у нее ничего.

Ануш кивнула. Умом соглашалась.

Ночью снова взяла зерно.

На седьмую ночь он не чистил гранат. Плод лежал перед ним целый — тяжелый, красный, с короной наверху, как маленькая держава. Мужчина смотрел на Ануш, и усталость в его глазах стала бездонной.

— Осталось семь зерен, — сказал он. — Считается, ровно семь. Съешь их разом — и не проснешься. Останешься со мной. Здесь всегда закат, Ануш. Здесь Арарат близко, рукой достать. Здесь не бывает разводов, ипотек и утреннего лаваша, который некому больше приносить.

— Ты искушаешь, — прошептала она.

— Я предлагаю покой. Разве это не то, зачем ты сюда приехала?

Он разломил гранат. Половинки распались, красное сверкнуло, и семь зерен легли на его ладонь — крупные, налитые, дрожащие светом. Он протянул руку.

Ануш смотрела.

Так хотелось. Господи, как же хотелось — просто взять, съесть, лечь на дно этого теплого закатного покоя и больше никуда не тянуться, ничего не чинить, не склеивать себя по утрам из осколков.

Она подняла руку.

И — с той же кухни, из водки, из голоса Гоар — всплыло: не бери у нее ничего.

— Нет, — сказала Ануш.

Слово вышло хриплое, чужое, но свое.

— Нет. Я хочу лаваш по утрам. Я хочу, чтобы кто-то его приносил. Пусть даже это буду я сама.

Лицо мужчины не изменилось. Только глаза — в них мелькнуло что-то, чего Ануш не ждала. Не гнев. Облегчение? Гордость? Будто он все это время ждал именно отказа.

— Значит, ешь наверху, — сказал он тихо. Сжал кулак. Зерна исчезли. — Но помни вкус. Чтобы знать, от чего отказалась.

Он наклонился и поцеловал ее — в первый и последний раз, — и поцелуй был со вкусом граната, вина и той самой темной сладости, от которой хочется навсегда. А потом свеча погасла.

Ануш проснулась.

За окном сереет ереванское утро. Пахнет свежим лавашом из пекарни за углом. Где-то во дворе включили радио, и старый дудук выводит что-то протяжное, до слез.

Она лежит и трогает губы.

Вкуса нет.

Но она помнит — до последнего зернышка помнит, — и, кажется, будет помнить всегда. Ануш встает. Идет на кухню. Открывает окно навстречу розовому туфу, горе за горизонтом и запаху горячего хлеба.

И впервые за долгое время — сама, без чужих рук — берет с блюда гранат.