Лента контента

В Ереване ночью Конд молчит особенно. Старый квартал — глиняные крыши, кривые лесенки, домишки, прилепившиеся друг к дружке, будто боятся свалиться с холма. Сверху, с проспекта Сарьяна, доносится последний троллейбус — гудит, кашляет, исчезает. Потом — все. Только где-то поет сверчок, да у соседей мяукает старая шелудивая кошка по имени Шушан.

Я сидела у бабушки на айване и не спала. Бабушка — Анаит-татик — спала. И не спала. То есть лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок так, будто что-то потеряла в трещинах побелки.

— Татик, что у тебя?
— Сон, — сказала она. — Сон ушел.

Я не поняла. Подумала, что бабушка просто устала. Ей восемьдесят три, она печет лаваш в тонире, ходит на рынок ГУМ за зеленью, ругается с продавцом сыра — какая ей разница, какой именно сон.

Но Анаит-татик села. Накинула на плечи серый платок с дыркой, ту самую дырку она каждый год собирается зашить и каждый год забывает. Посмотрела на меня поверх очков — старых, с одной треснутой дужкой, обмотанной синей изолентой.

— Анушик-джан. У меня была джезва. Бронзовая. Маленькая, на одну чашку. Я в ней варила кофе, а вечером — клала туда сон. Свой сон на ночь. Утром доставала. И спала.

Я хотела сказать, что сон нельзя положить в джезву. Не сказала.

Потому что бабушка встала и пошла к серванту. В серванте у нее хранится все: фотографии, четыре сахарницы, портрет дедушки в военной форме, маленькая иконка Григория Просветителя и какие-то ленты. Она пошарила, долго пошарила, выдвинула нижний ящик. Достала тряпицу. Развернула.

Джезва.

Крохотная. С длинной деревянной ручкой, потемневшей от времени. Бронза тусклая, в зеленоватых пятнах окиси. И что-то на ней выбито — арабская вязь, не то армянская, не то и вовсе черт знает какая. Точнее — бабушка бы за это слово меня шлепнула полотенцем.

— Эту джезву мне подарил дед в сорок седьмом году. Он привез ее из Тебриза. Сказал — внутри живут сны. Я смеялась. А потом — однажды — у меня болел Грикор, твой папа, маленький, два года. Кашлял. Я три ночи не спала. На четвертую — я заварила в этой джезве кофе, а потом перевернула вверх дном на блюдце. И заснула. Утром на блюдце был сон. Свернувшийся, как кошка.

Я молчала.

Я смотрела на джезву и думала, что бабушка немножко того. Любя думала. С нежностью. Но — того.

— А теперь, — сказала Анаит-татик, — сон ушел из джезвы. И мой ушел. Ты понимаешь?

Нет. Я не понимала.

Но вышла из дома.

Конд ночью — это не улицы, это лабиринт. Узкие проходы между домами, ступеньки вверх, ступеньки вниз, во двориках — виноградные лозы, сухие, скрипучие; кое-где из окна льется желтый свет, кое-где — темнота, в которой пахнет тутовником и чем-то жареным с вечера. Луна висела над Араратом. Большая. Желтоватая, как лаваш, передержанный в тонире.

Я шла и держала джезву. Она была холодная. Совсем холодная. Никаких снов в ней не было — я точно знала.

Или не знала?

У старого арочного прохода, где когда-то жил жестянщик дядя Карен, на каменной ступеньке сидела кошка. Та самая Шушан. Серая, с одним рваным ухом, с глазами, как две капли расплавленного желтого меда.

— Куда идешь, Анушик? — сказала кошка.

Я села на ступеньку. Очень аккуратно села. Так, будто если резко двинуться, мир расколется.

— Кошка, — сказала я. — Ты говоришь.

— А ты слушаешь, — ответила Шушан. — Это редкость. В этом квартале мало кто слушает. Тут все говорят. С утра до вечера. Армяне же.

Она зевнула. Розовый язык, мелкие острые зубы.

— Ты ищешь сон бабушки. Я знаю. Я слышу — ночью все джезвы перешептываются. У вашей джезвы голос как у старой певицы — хриплый. Она плачет.

— Куда сон делся?

Кошка посмотрела на луну.

— Сны иногда уходят сами. Когда хозяин слишком долго не клал в джезву своих новых снов. Бабушка твоя, Анаит, — она перестала мечтать. Не было повода. Дед умер, сын вырос, внучка приехала — все хорошо. А когда хорошо — мечтать забывают. И тогда старые сны устают сидеть в джезве и уходят. Гулять. По крышам.

— И мне его вернуть надо?

— Не вернуть. Поймать новый.

Шушан спрыгнула со ступеньки. Пошла впереди, хвост трубой. Я — за ней.

Мы прошли мимо дома, где жил старый художник Левон, который рисовал гранаты и больше ничего. Прошли мимо колонки, из которой течет вода — днем и ночью, и днем и ночью — потому что в Конде так заведено, кран не закрывают, иначе обидится. Поднялись по лесенке туда, где Конд кончается, и начинается обрыв, и видно весь Ереван — россыпь огней, тусклых и желтых, как старое золото в шкатулке у бабушки.

И Арарат.

Арарат ночью — это даже не гора. Это присутствие. Будто кто-то очень большой и очень спокойный сидит на горизонте и смотрит на тебя.

— Сюда, — сказала кошка. — На крыше, видишь?

Я посмотрела.

На крыше соседнего дома — глиняной, плоской, с торчащей жестяной трубой — что-то шевелилось. Маленькое. Кудрявое. Как клочок тумана с лапками.

— Это сон, — сказала Шушан. — Чей-то старый сон гуляет. Не твоей бабушки. Чужой. Тебе нужен новый.

— А где новый брать?

— Сама придумай. Налей в джезву воды — настоящей, ереванской, из колонки. Поставь на луну. И загадай сон. Для бабушки. Такой, какой ей нужен.

Я задумалась.

Какой бабушке нужен сон?

Я не знала. Я знала, что ей восемьдесят три. Что у нее болит колено. Что она каждый день в семь утра ходит за хлебом, хотя дома есть лаваш. Что она любит, когда я остаюсь ночевать. Что она боится — я уеду обратно в Москву и больше не приеду.

Я спустилась к колонке. Налила в джезву воды. Холодная — аж пальцы заломило. Поднялась обратно на обрыв. Поставила джезву на каменный парапет так, чтобы луна отражалась в воде — кругленькая, дрожащая.

И загадала.

Я загадала бабушке сон про дедушку. Про молодого. Про сорок седьмой год. Как дед приезжает из Тебриза, входит во двор в военном кителе, держит в руках сверток. В свертке — джезва. И говорит: "Анаит, я тебе сны привез". А она смеется. И они пьют кофе на этом самом айване, где сегодня бабушка не могла уснуть. И виноград над ними — молодой, зеленый, еще не созревший. И впереди — целая жизнь.

Вода в джезве чуть-чуть колыхнулась. Луна в ней мигнула. И — я не уверена — но мне показалось, что на дне что-то блеснуло. Маленькое. Как монетка. Или как зрачок.

— Готово, — сказала Шушан у меня в ногах. — Неси.

Я понесла.

Осторожно. Будто несла не джезву, а хрустальный стакан, налитый до краев.

Домой я вернулась — Анаит-татик уже не сидела. Лежала. С открытыми глазами. Платок с дыркой на стуле.

Я поставила джезву на стол. Перевернула на блюдце — так, как она рассказывала. Не знаю зачем. Просто чтобы поверить.

И села рядом.

Бабушка повернула голову.

— Анушик-джан. Я что-то вспомнила. Деда. Как он приехал в сорок седьмом. Привез джезву. Мы кофе пили. Виноград был зеленый. Помнишь?

— Помню, татик, — сказала я. Хотя я этого помнить не могла. Меня тогда даже в проекте не было.

Она закрыла глаза.

Заснула.

Я сидела и смотрела на нее. Платок с дыркой. Очки на тумбочке. Дыхание ровное, тихое.

За окном Конд молчал. Где-то наверху, на крыше, прошла кошка — легкими лапами, будто извинялась, что вообще существует. Луна сползла за Арарат. Стало светлеть. Совсем чуть-чуть — серенько, нежно, как изнанка голубиного крыла.

Джезва на столе была пустая.

В ней больше ничего не было.

Ни воды, ни сна, ни даже отражения. Только бронза. Старая, в зеленых пятнах. И вязь, которую я так и не прочитала.

Я легла рядом с бабушкой — на ее жесткий топчан, под колючее шерстяное одеяло, которое она вязала еще при Брежневе. И тоже закрыла глаза.

И мне приснился сон.

Про деда. Про сорок седьмой год. Про молодую Анаит — черные косы, смех, передник в муке.

Я его никогда не видела. А приснился — как родной.

Наверное, бабушкин сон был слишком большой для одной джезвы. И она поделилась.

Спите, мои хорошие. В Конде уже почти утро.

Ереван в марте пахнет кофе и выхлопными газами.

Это не поэзия — это факт. Конкретно: район Каскад, восемь утра, Артем стоит у подножия гигантской лестницы и пьет из бумажного стаканчика что-то, что местные называют «сурч». Кофе по-армянски. Густой, сладкий, с кардамоном. Обжигает язык. Город просыпается вокруг — гудки маршруток на проспекте Маштоца, крики продавцов в подземном переходе, голуби на ступенях Каскада, какой-то дед с тележкой везет гранаты. Именно гранаты. Март, а у него гранаты — откуда? Тепличные, наверное. Или прошлогодние. Или дед знает что-то, чего не знает Артем.

Артем не знал многого.

Например, зачем согласился на эту командировку. Московский институт востоковедения, грант на восстановление средневековой армянской рукописи — звучит солидно. На деле: три месяца в чужом городе, зарплата, на которую едва хватает на съемную квартиру (Бузанд, третий этаж, окна во двор, сосед играет на дудуке по вечерам — серьезно, на дудуке), и рукопись, от которой хочется выть.

Семьсот лет. Пергамент. Чернила выцвели, буквы расползлись, как пауки по стене. Половина текста — нечитаемая. Вторая половина — читаемая, но непонятная: древнеармянский грабар, который Артем знал в теории, а на практике путался через слово.

Рукопись хранилась в Матенадаране — институте древних рукописей на проспекте Маштоца. Здание — махина из базальта и туфа, серо-розовое, с фигурой Месропа Маштоца у входа, вечно окруженной туристами с телефонами. Внутри — тишина, запах старой бумаги и тысячи манускриптов, от которых кружится голова.

Артем работал в подвальном помещении. Один. Лампа, стол, перчатки, лупа, ноутбук. И рукопись.

***

Проблема обнаружилась на третий день.

Текст не был религиозным. И не был поэтическим. Артем сначала решил, что ошибся в переводе (легко, грабар — зверь; одна буква не та — и «молитва» превращается в «топор»), но перепроверил трижды. Четырежды. Нет.

Это было проклятие.

Классическое, если слово «классическое» применимо к тексту, который кто-то нацарапал на пергаменте семьсот лет назад: формула, адресат, условие, последствие. Формула — набор слов на грабаре, которые Артем не мог перевести целиком, но общий смысл: привязать, приковать, не отпустить. Адресат — «тот, кто прочтет вслух». Условие — прочитать. Последствие — полюбить. Навсегда. Без права на отказ.

«Бред», — сказал Артем.

Сказал вслух. В пустом подвале Матенадарана. И засмеялся. И — черт бы побрал его филологическое любопытство — прочитал формулу. Тоже вслух. Грабар звучал гортанно, тяжело, как камни, которые бросают в воду. Эхо прокатилось по подвалу и затихло.

Ничего не произошло.

Разумеется.

***

Ани появилась через два дня. В кофейне «Джаззве» на улице Абовяна — узкой, шумной, с облупленными балконами и платанами, которые еще голые в марте, но уже тянут ветки к небу, как руки.

Артем сидел у окна. Пил кофе (опять кофе; в Ереване все начинается и заканчивается кофе). Она подсела за соседний столик. Просто подсела — как подсаживаются в переполненных кафе, когда нет свободных мест. Но места были.

— Вы работаете с рукописью номер 7714? — спросила она.

Артем чуть не опрокинул чашку.

— Откуда...

— Маленький город. — Она улыбнулась. Зубы белые, ровные; глаза — карие с красноватым отливом, гранатовые, иначе не скажешь. — Маленький институт. Все все знают.

Это было разумное объяснение. Артем его принял. Тогда.

Ее звали Ани. Как город. Как древняя столица, от которой остались руины на турецкой границе. Она сказала, что работает при Матенадаране — реставратор, переплеты, что-то техническое. Артем не запомнил. Запомнил другое: как она держала чашку — обеими ладонями, грея руки, хотя в кафе было тепло. Как наклоняла голову, слушая. Как пахла — чем-то сладким, тяжелым, как сушеные розы. Или гранатовый сироп. Дошаб — вот как называется.

***

Они стали видеться.

Каждый день. Без договоренности — просто так выходило. Артем шел утром по Маштоца, и Ани оказывалась рядом, у газетного киоска. Артем обедал в хинкальной на Туманяна (длинная улица, спуск к Разданскому ущелью, запах теста и мяса) — Ани за соседним столом. Артем выходил вечером на крышу своего дома покурить, смотрел на Арарат — громадный, снежный, невозможный, — и телефон вибрировал: «Посмотри налево».

Она стояла на балконе дома напротив.

— Ты живешь здесь? — крикнул Артем через двор.

— Недавно переехала.

Совпадение.

Нет.

Он знал, что нет. Мерзкий холодок под ребрами — не тот, который от страха, а тот, который от понимания, что что-то не так. Что-то фундаментально, необратимо не так. Но рядом с этим холодком — жар. В горле, в ладонях, в затылке. Когда Ани смотрела на него своими гранатовыми глазами, Артем забывал, как дышать. Не фигурально. Буквально задерживал дыхание и спохватывался через несколько секунд.

Проклятие.

Он ведь прочитал формулу вслух. По глупости, по пьяни (ладно, он не был пьян, но звучит менее идиотски), по филологическому зуду, который когда-нибудь его доведет.

Однажды — они сидели на ступенях Каскада, внизу светился весь Ереван, Арарат на горизонте казался нарисованным, ненастоящим — Артем спросил напрямую:

— Ты из рукописи?

Ани молчала долго. Минуту. Две. Или тридцать секунд — время рядом с ней вело себя странно, растягивалось и сжималось, как жвачка.

— Я из Гюмри, — сказала она наконец. — Родилась в восемьдесят девятом. Мама — учительница, папа — водитель. Обычная.

— Но?

— Но. — Она достала из сумки что-то. Фотографию. Старую, черно-белую, с загнутыми краями. Женщина на фотографии — лет тридцати, в платье с высоким воротом, — была Ани. Точь-в-точь. Те же глаза, скулы, линия губ.

— Моя прабабка. Ее тоже звали Ани. И ее прабабку — тоже. И — ту, первую.

Артем взял фотографию. Пальцы дрожали; он презирал себя за это.

— Рукопись написала она. Первая Ани. Семьсот лет назад. Ее предал мужчина, которого она любила, — ушел к другой, как уходят: тихо, ночью, без записки. И она написала проклятие. Не ему — себе. Чтобы никогда больше не остаться без любви. Чтобы всегда — кто-то. Всегда — настоящее. Всегда — вечное.

— И оно...

— Передается. По женской линии. Каждая из нас — она. Не буквально, но... — Ани замялась. — Мы все помним. Не факты — чувства. Я помню, как пахла лаванда в том монастыре, где первая Ани писала рукопись. Я там не была. Но помню.

Ветер с Разданского ущелья поднялся, холодный, резкий. Внизу гудел город. Где-то играла музыка — дудук, конечно; в Ереване всегда где-то играет дудук.

— А я? — спросил Артем. — Я прочитал формулу. Это значит...

— Это значит, что ты будешь любить меня. — Ани не отвела взгляд. — Всегда. Даже если уедешь. Даже если забудешь мое лицо — чувство останется. Как фантомная боль.

Тишина.

Где-то внизу засигналила машина. Кот — рыжий, ободранный, типично ереванский — запрыгнул на ступеньку рядом и уставился желтыми глазами.

— Я могу это отменить?

— Можешь уничтожить рукопись. Тогда проклятие умрет. И чувство — тоже.

Артем посмотрел на нее. Гранатовые глаза. Губы, которые он еще не целовал, но уже знал их вкус — горький, сладкий, как дошаб, как этот чертов город.

— А если не уничтожу?

— Тогда — вечность. Моя семья проживает ее снова и снова. Каждое поколение. Мужчина, который читает. Женщина, которая любит.

Она положила голову ему на плечо. Легко, как будто делала это тысячу раз. Может, и делала — в другом теле, в другом веке.

Артем сидел, смотрел на Арарат, гладил рыжего кота, и думал.

Рукопись лежит в подвале Матенадарана. Одна спичка. Один жест.

И все закончится.

Или — одно решение. И все только начнется.

***

Утром он пришел в институт. Спустился в подвал. Включил лампу.

Рукопись лежала на столе — темный пергамент, буквы-пауки, семь веков чьей-то тоски.

Артем надел перчатки.

Открыл ноутбук.

И продолжил перевод.