Лента контента

В Выборге зимой темнеет рано. К четырем — уже синева, к пяти — чернильная густота, в которой фонари на Крепостной улице кажутся не лампами, а маленькими печками, забытыми кем-то в воздухе.

Снег пахнет дымом. И морем — хотя залив давно подо льдом и должен бы пахнуть никак.

Поле было десять.

Жила она в доме номер семь по Прогонной — в том самом, с угловым эркером и облезлой штукатуркой, под которой проступает финская кладка, как старая татуировка под выцветшей рубашкой. Бабушка ее, Айно Юрьевна, говорила: «Этот дом помнит четыре языка и трех котов». Что значило «трех котов» — Поля не уточняла. Бабушка иногда выражалась так, что лучше было кивнуть и пойти пить чай.

Чай у них был с брусникой. Всегда.

По вечерам, когда ветер шел с залива и тряс жестяные подоконники, Поля забиралась в эркер с ногами, прижималась лбом к стеклу и смотрела на башню. Башня Святого Олафа стояла напротив, через мост, через Замковый остров, через семь веков. Толстая, белая, с зеленой шапкой купола. И в самом верхнем круглом окне, что под куполом, по ночам иногда — не всегда, а так, через раз, через два — загорался свет.

Не электрический. Это Поля знала точно.

Электрический — он ровный, скучный, как контрольная по математике. А там свет был — теплый, прыгающий, будто кто-то носит по комнате свечу и не может найти, куда ее поставить.

— Бабуль, а кто там живет?

Айно Юрьевна, не отрываясь от вязания, отвечала:

— Жилец.

— Какой жилец?

— Лунный.

И все. Больше ни слова. Будто это было исчерпывающее объяснение, как «почтальон» или «слесарь».

В ту зиму — а была это, кажется, зима девяносто восьмого, хотя кто их теперь считает, — случилось вот что.

В ночь с пятницы на субботу у бабушки заболело сердце. Не страшно, но ощутимо: она сидела на кухонной табуретке, держалась за грудь и улыбалась виновато, будто извинялась перед табуреткой. Скорая ехала из Папулы — это другой берег, и зимой по льду они не ездят, а едут в объезд, через Северный, и пока доедут — можно успеть сварить три кастрюли супа.

Поля бегала по кухне, не зная, что делать.

— Полюшка, — сказала бабушка. — Сбегай-ка в башню. Скажи жильцу: Айно просит лунного молока. Полкружки хватит. И возвращайся.

Поля решила, что бабушка бредит.

— Какого молока?

— Лунного. Он поймет. И не бойся ничего — слышишь? Самое страшное в этом городе — это таможенник на пароме, а не башня. В башню иди.

Ключ у нее уже был в руке. Маленький, медный, с фигурной бородкой, похожей на букву «Ж».

Поля надела пуховик поверх пижамы. Шапку. Боты не зашнуровала — некогда. И выскочила.

На улице было тихо.

Так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ее собственными шагами — не сзади, не где-то, а прямо под ней, отдельной маленькой музыкой.

Прогонная спускалась к Крепостной. Крепостная — к мосту. Мост — на остров. Остров — в башню. Маршрут она знала наизусть: летом ходила туда с классом, зимой — с бабушкой, в марте — одна, тайком, чтобы собирать на бастионах круглые блестящие камушки, которые здесь называют «слезами шведа».

Фонари горели через один. Снег падал — не сверху, а как-то вбок, будто его сдувало с крыш.

На мосту она остановилась.

Залив внизу был черный, гладкий, и в нем отражалась луна — большая, как сковорода, на которой бабушка жарит салаку. Луна стояла прямо над башней. И Поле показалось — а может, и не показалось, — что от луны к круглому окошку тянется тоненькая нитка. Не луч. Именно нитка. Серебряная. Подрагивающая.

По мосту никто не шел.

В замке тоже не было ни души — будка охранника пустовала, ворота были закрыты, но не на засов, а просто прислонены. Поля толкнула — створка отъехала с тем особенным деревянным вздохом, какой бывает только у очень старых дверей.

Внутри двора пахло сеном. Откуда сено зимой во дворе крепости — Поля не знала и решила не думать.

Лестница в башне — каменная, винтовая, с протертыми посередине ступенями, как старая ложка. Сто тридцать ступенек. Поля считала, чтобы не бояться. На семидесятой она сбилась. На сотой — перестала считать вообще.

Наверху была дверь.

Маленькая, низкая, с медной скважиной. Ключ подошел. Конечно, подошел — иначе зачем бабушка его дала.

Поля толкнула дверь и вошла.

Комната под куполом была круглая. Деревянный пол. Балки. Большое круглое окно — то самое, на которое она смотрела из эркера. А посреди комнаты, прямо на полу, сидел кот.

Большой. Серый. С белой манишкой и очень печальными глазами.

На голове у кота — маленькая красная шапочка, набекрень. Как у швейцара в гостинице «Дружба», куда Поля однажды заходила с мамой.

Кот посмотрел на Полю. Подумал. И сказал:

— Ну наконец-то. Я уж думал, она не вспомнит.

Голос у него был — как у учителя истории. Размеренный, чуть надтреснутый, с финским «р», которое перекатывается во рту.

Поля села на пол. Просто села. Не от страха — от того, что ноги перестали держать.

— Айно… — начала она.

— Я знаю, — сказал кот. — Молоко. Полкружки. Сейчас.

Он встал — ленивый, тяжелый, со скрипом, как старый сундук, — и прошел к окну. Лапой — настоящей кошачьей лапой, но удивительно ловкой — отодвинул серебряную нитку, которая тянулась от луны, и подставил под нее фарфоровую кружку. Кружка была белая, с синим выборгским гербом. Откуда у кота такая — отдельная история, и Поля не стала спрашивать.

Нитка дрогнула.

По ней побежали капли. Они стекали в кружку — медленно, по одной, и каждая, падая, тихонько звенела: «тинь, тинь, тинь». Не как вода. Как маленький колокольчик в чужом кармане.

— Долго, — сказала Поля.

— Полкружки лунного молока, — сказал кот, — копится двадцать минут. Земное время. Сядь, погрейся. Печка слева.

Печки никакой Поля не видела. Но повернула голову — и печка, конечно, была. Маленькая, изразцовая, с зелеными плитками, и в ней потрескивало.

Кот сел рядом.

— Ты тут давно живешь? — спросила Поля, потому что молчать было неловко.

— С тысяча двести девяносто третьего, — сказал кот.

— Это сколько?

— Это много.

— А что ты тут делаешь?

— Собираю. — Кот зевнул, очень по-кошачьи, показав розовый язык. — Слушай: луна — она ведь не сама светит. Ей помогают. Каждую ночь по нитке стекает молоко — для тех, кто болен, для тех, кто не спит, для тех, кто заблудился. Кто-то должен сидеть и подставлять кружку. Иначе все прольется в залив, и зря.

— А почему именно ты?

Кот посмотрел на нее. Печально.

— Потому что я был очень плохим котом, — сказал он. — В тысяча двести девяносто третьем я съел канарейку у одного шведского рыцаря. А канарейка была не простая — она пела колыбельные луне. Луна обиделась. И сказала: «Ладно, кот. Будешь теперь сам». С тех пор сижу.

— Семьсот лет?

— Семьсот тридцать два, если точно.

— Тебе скучно?

Кот молчал долго.

— Иногда, — сказал он наконец, — приходят дети. Как ты. И тогда не скучно.

Кружка наполнилась.

Кот подал ее Поле — обеими лапами, торжественно, как чашу. Молоко внутри было голубовато-белое и слегка светилось.

— Беги, — сказал он. — Не расплескай. И знаешь что?

— Что?

— Приходи еще. Не каждую ночь, конечно. А так — иногда. Снеси кружку обратно. Расскажи, как дела у бабушки. У нее лет пятнадцать назад тоже был ключ.

Поля замерла.

— У бабушки?

— А ты думала, я ей просто так молоко даю? — Кот усмехнулся. — Она в сорок четвертом сюда приходила, девчонкой. После эвакуации. Тоже за молоком. Только тогда — для своей матери. Так что мы знакомы.

Поля побежала вниз.

Сто тридцать ступенек. Двор. Ворота. Мост. Залив под мостом — серебряный, не черный больше: луна уже стояла прямо в зените, и нитка ее казалась толще, ярче.

Дома у бабушки сидел врач — приехал быстро, в объезд. Айно Юрьевна лежала на диване и слабо улыбалась.

— Принесла? — спросила она одними губами.

Поля протянула кружку.

Врач странно посмотрел — на кружку, на свет внутри, на синий герб, — но ничего не сказал. Только покачал головой и стал собирать саквояж.

Айно Юрьевна выпила половину. Прикрыла глаза. И уснула — мягко, ровно, как засыпают только в детстве.

Поля сидела рядом и держала ее за руку.

За окном падал снег. Над башней висела луна. В круглом окошке под куполом — она это видела — мелькнула серая тень в красной шапочке. Тень помахала лапой.

Поля помахала в ответ.

Потом она и сама задремала — там же, на полу, у дивана. Ей снилось, что она снова поднимается по винтовой лестнице, и кот сидит наверху, и говорит ей: «Ты молодец. Спи».

И она спала.

А за стеной — спал весь Выборг: и Крепостная, и Прогонная, и Северный вал, и круглая башня, и старая ратуша, и пристань. Спали гранитные валуны во дворах, спал лед на заливе, спали даже сосны на скалах Монрепо — а они, говорят, не спят никогда.

И только лунная нитка тихо звенела над городом: тинь, тинь, тинь.

Кружку Поля отнесла обратно через три дня. Кот был на месте. Сидел, ждал.

И кружек у него с тех пор стало две.

Муми-тролль проснулся среди зимней спячки. Это случалось с ним и раньше — один раз, давно, — но тогда он хотя бы понимал, зачем проснулся. Сейчас — нет.

В доме пахло хвоей и чем-то ещё, чему он не знал названия. Пол был холодный. Одеяло тёплое. Логика подсказывала остаться.

Но что-то дёрнуло — не в голове, а где-то ниже, под рёбрами, — и он встал.

За окном муми-дома лежал снег, которого быть не должно было. Вернее, снег-то должен, зима же; но этот снег светился. Не ярко, нет. Так, будто кто-то размешал в нём немного лунного молока — если бы луна давала молоко, а Муми-тролль подозревал, что где-нибудь, в какой-нибудь совсем далёкой долине, она именно это и делает.

Он спустился по лестнице. Третья ступенька скрипнула — она всегда скрипит, зимой и летом, в спячке и без; постоянство, от которого делается спокойно, но не до конца.

Муми-папа храпел. Муми-мама дышала тихо, как море в штиль. Маленькая Мю — если она вообще спала в их доме этой зимой, он не помнил, — не издавала ни звука. Впрочем, Мю и бодрствуя умела быть бесшумной, когда ей это было выгодно.

Он вышел.

Холод ударил не сразу; сначала — запах. Зимний воздух Муми-дола пах железом, мокрой шерстью и — странное дело — мандаринами. Откуда мандарины? Он повертел мордочкой. Нет, показалось. Или нет. Трудно сказать; ночью запахи врут.

Светящийся снег хрустел под лапами. Каждый шаг оставлял маленькую тёмную лунку, и из неё — Муми-тролль нагнулся проверить — поднималось крошечное облачко пара. Снег дышал. Он подумал: «Надо рассказать Снусмумрику». Потом вспомнил, что Снусмумрика нет — ушёл на юг, как всегда, и когда вернётся, снег растает, и доказательств не будет. Никаких.

Тропинка.

Она начиналась от крыльца и уходила к реке — нет, не к реке; дальше. Мимо реки, мимо купальни, мимо куста, который летом был жасминовым, а сейчас — просто палки, торчащие из сугроба, как чьи-то замёрзшие пальцы. Тропинка огибала холм и ныряла в лес, туда, где Муми-тролль никогда не бывал зимой.

Он пошёл.

Лес ночью — это совсем не тот лес, который днём. Дневной лес — приятель. Ночной — незнакомец, который, может быть, и не против твоей компании, но и не звал. Деревья стояли как вкопанные (ну, они и были вкопанные, если подумать), и между ними висела тишина такой плотности, что Муми-тролль почти видел её — серую, зернистую, как старая фотография.

А потом он услышал.

Не звук — нет. Скорее, отсутствие тишины в одном конкретном месте. Как дырка в ткани: вокруг — материя, а тут — прореха, и сквозь неё тянет чем-то другим.

Колодец.

Он стоял на поляне, которой — Муми-тролль мог поклясться — летом здесь не было. Каменный, невысокий, с деревянным воротом и ведром на цепи. Ведро покачивалось, хотя ветра не было и в помине. Цепь позвякивала — тоненько, почти нежно, — и этот звук был похож на колокольчик, который привязывают к воротам, чтобы знать, когда кто-то приходит.

— Пришёл, — сказал голос.

Муми-тролль не подпрыгнул. Не отшатнулся. Он замер — так замирает лягушка, когда на неё падает тень; всем телом, включая мысли.

На краю колодца сидело существо. Маленькое, мохнатое, с ушами как у лисы и глазами как у совы — большими, круглыми, с золотой каёмкой вокруг зрачка. Хвост у существа был длинный, пушистый, и кончик подрагивал, как маятник часов, которые забыли остановить.

— Ты кто? — спросил Муми-тролль.

— А ты? — существо склонило голову. — Впрочем, я знаю. Ты — тот, кто просыпается. Другие спят, а ты — нет. Это редкость.

— Я не специально.

— Никто не специально, — существо моргнуло. — Ты можешь заглянуть в колодец. Если хочешь.

Муми-тролль посмотрел вниз.

В колодце не было воды. Вместо воды — небо. Самое настоящее небо, только наоборот: звёзды внизу, а темнота — сверху. Звёзды лежали на дне колодца как светлячки, пойманные в банку (бабушка Муми-тролля, которую он никогда не видел, говорят, делала именно так — ловила светлячков и ставила банки на подоконник), и некоторые из них шевелились.

— Они спят, — сказало существо. — Звёзды. Зимой они устают висеть наверху и спускаются сюда. Отдыхать.

— А потом?

— А потом поднимаются обратно. Весной. Когда ты заснёшь снова, они проснутся и полезут наверх. Вы меняетесь, понимаешь? Ты спишь — они светят. Они спят — ты… ну, вот. Стоишь тут.

Муми-тролль подумал. Мысли шли медленно, как загустевший мёд из банки — тягучие, неспешные, но сладкие.

— А если я не засну? Они не проснутся?

Существо засмеялось. Смех был странный: не громкий, не тихий — скорее, объёмный, как будто смеялся не рот, а весь воздух вокруг.

— Заснёшь. Все засыпают. Это не вопрос «если» — это вопрос «когда». Но перед этим ты можешь кое-что сделать.

Оно спрыгнуло с колодца, подошло к ведру и подёргало цепь.

— Опусти ведро. Достань одну звезду. Только одну — больше нельзя, жадность портит всё, даже волшебство. Особенно волшебство.

Муми-тролль взялся за ворот. Руки — лапы — замёрзли, и дерево было шершавое, занозистое; не то дерево, из которого делают мебель, а то, из которого делают заборы и причалы. Он крутил, и цепь разматывалась, и ведро уходило вниз, в перевёрнутое небо. Звук цепи — тк-тк-тк — был уютный, как будто кто-то вязал.

Ведро коснулось дна. Он почувствовал — не услышал, а именно почувствовал — лёгкий толчок: так чашка стукается о блюдце, когда ставишь её после последнего глотка чая.

Он поднял.

В ведре лежала звезда. Не яркая, не ослепительная. Маленькая, тёплая, размером с грецкий орех — может, чуть больше. Она переливалась; не мигала, а именно переливалась, медленно меняя цвет: от белого к голубому, от голубого к бледно-жёлтому. Муми-тролль взял её в лапы. Она была лёгкая. Легче пушинки. Легче мысли.

Тёплая.

В лапах потеплело. Потом — в руках. Потом — в груди. Потом — везде; от макушки до пяток, от кончика носа до кончика хвоста, которого у него, строго говоря, не было, но тепло всё равно добралось и туда.

— Что мне с ней делать? — спросил он.

— А что делают с теплом? — существо пожало чем-то, что у него было вместо плеч. — Несут домой. Кладут на подоконник. Или под подушку. Она будет светить тебе до весны, а весной улетит. Сама.

— Просто так?

— Просто так. Не всё должно быть сложно.

Муми-тролль посмотрел на звезду. Звезда — он мог бы поклясться — посмотрела на него. У неё не было глаз, но было что-то: внимание, может быть. Или любопытство. Или та особая ласковость, с которой ночник смотрит на ребёнка, — если ночники, конечно, умеют смотреть.

Он повернулся к существу, чтобы сказать «спасибо», — но существа не было. Колодец стоял. Ведро висело. Цепь покачивалась, и — он точно слышал, это не сон и не выдумка, — она звякнула напоследок, тоненько, как бубенчик.

Обратная дорога была короче. Так всегда бывает: туда — долго, обратно — раз, и ты уже на крыльце. Может, лес сжался. Может, время устало считать минуты. Муми-тролль не стал разбираться.

Он поднялся по лестнице (третья ступенька скрипнула), прошёл мимо комнаты Муми-папы и Муми-мамы (храп; тишина), вошёл в свою. Кровать была разворочена — одеяло скомкано, подушка на полу, — и он подумал: «Я так ворочался, что даже кровать обиделась».

Звезду он положил на подоконник.

Она легла — как котёнок; свернулась (хотя была круглая — как свернуться кругу?), притихла и начала светить. Тихо. Ровно. Без мерцания, без всплесков — просто свет, мягкий, голубовато-белый, похожий на тот, что бывает за полчаса до рассвета, когда небо ещё не решило, какого оно будет цвета.

Муми-тролль лёг.

Одеяло. Подушка. Тепло — от звезды, от одеяла, от себя самого.

Он подумал: «Надо обязательно рассказать Снусмумрику. Он не поверит. Скажет — приснилось. А я скажу — нет, вот, смотри, подоконник. На нём — круглый след, выжженный, как от горячей чашки. Звезда была. Точно была».

Потом подумал: «А может, и не скажу. Некоторые вещи — они не для рассказов. Они для того, чтобы знать внутри себя».

Звезда на подоконнике мигнула — один раз, как будто подмигнула — и снова засветилась ровно.

Муми-тролль закрыл глаза.

Снег за окном продолжал дышать. Лес стоял. Колодец — может быть — ждал следующего, кто проснётся не вовремя. Существо с лисьими ушами сидело где-нибудь на ветке и болтало хвостом.

А звёзды на дне колодца ворочались во сне — и им снилось лето.

В самом сердце старого яблоневого сада, за покосившейся калиткой, стоял колодец, о котором бабушка говорила шёпотом. «Не заглядывай туда после полуночи, — повторяла она, поправляя очки на переносице. — Там внизу — не вода. Там спят облака, которые устали летать». Маленькая Тася считала это выдумкой, пока однажды февральской ночью не проснулась от тихого звона, похожего на перезвон хрустальных колокольчиков.

Ночь стояла такая тихая, что Тася слышала, как снежинки ложатся на подоконник. Луна висела над садом круглая и белая, точно фарфоровое блюдце, и от неё по снегу расходились голубые тени. Дом спал. Бабушкины часы с кукушкой отсчитали час ночи, и последний удар повис в воздухе, не желая растворяться.

Звон повторился — нежный, зовущий, точно кто-то перебирал серебряные нити. Тася накинула шерстяную шаль, сунула ноги в валенки и тихонько выскользнула через заднюю дверь. Мороз тут же ущипнул её за нос, но девочка не повернула назад.

Сад был неузнаваем. Старые яблони стояли в инее, и каждая веточка светилась изнутри слабым перламутровым светом, словно деревья запомнили летние рассветы и теперь возвращали их по капле. Между стволами клубился низкий туман — не холодный, а тёплый, пахнущий мёдом и яблочным цветом. Тася шла по тропинке, и снег под её валенками не скрипел, а пел тонким голосом, будто каждая снежинка была крохотной музыкальной шкатулкой.

Колодец ждал её.

Он был старый, сложенный из замшелых камней, с деревянным воротом и ведром, которое бабушка никогда не опускала вниз. Сейчас над колодцем поднималось мягкое сияние — розовато-золотое, как закат, пойманный в банку. Тася подошла ближе и заглянула внутрь.

Там, в глубине, действительно спали облака.

Они лежали одно на другом — пушистые, перламутровые, мерно вздымающиеся, точно дышали во сне. Самое верхнее облако было совсем маленьким, с подушку, и оно-то и звенело — по его краю бежали крохотные искры, как светлячки в июльскую ночь.

— Не бойся, — раздался голос, такой тихий, что Тася не сразу поняла, откуда он.

На краю колодца сидел заяц. Но не обычный — его шерсть была цвета лунного света, а глаза — два кусочка зимнего неба с крапинками звёзд.

— Ты слышишь звон? — спросил заяц. — Значит, тебя позвали.

— Кто позвал? — прошептала Тася.

— Самое маленькое облако. Ему снится плохой сон, и оно не может проснуться. А если облако не проснётся до рассвета, оно растает, и весной не будет одного апрельского дождя. Того самого, после которого распускаются первые подснежники.

— Но как мне спуститься туда?

Заяц моргнул, и с его ресниц посыпались крошечные снежинки.

— Тебе не нужно спускаться. Тебе нужно спеть. Облака засыпают под колыбельные ветра, но просыпаются от колыбельных людей. Только петь нужно ту песню, которую тебе пели, когда ты сама была совсем маленькой.

Тася задумалась. Бабушка пела ей перед сном — давно, когда Тася помещалась у неё на руках. Слова были простые, как хлебные крошки на дорожке. Мелодия пахла тёплым молоком и старым деревянным домом. Тася помнила её не разумом — она помнила её сердцем, тем местом внутри, где живут самые первые воспоминания.

Она набрала в грудь морозного воздуха и запела.

Голос у неё был тоненький, неуверенный, и сначала он дрожал, как пламя свечи на сквозняке. Но потом мелодия окрепла, обрела глубину, и Тася почувствовала, как каждое слово опускается в колодец, точно пёрышко, и ложится на маленькое облако.

Искры по краю облака стали гаснуть одна за другой. Звон стихал. Облако перестало вздрагивать, расправилось, и вдруг — медленно, плавно — начало подниматься.

Тася отступила на шаг. Из колодца, как из гигантской чашки, поднимался клуб тёплого сияющего тумана. Маленькое облако выплыло наружу и зависло перед Тасей на уровне её глаз. Оно было размером с кошку и такое же мягкое на вид. По его поверхности пробегали переливы — сиреневые, розовые, золотые.

— Спасибо, — сказало облако голосом, похожим на шелест дождя по крыше. — Мне снилось, что я стало камнем и не могу больше летать. А потом я услышало твою песню, и камень рассыпался.

— Ты теперь улетишь? — спросила Тася, и в голосе её было столько грусти, что снежинки вокруг замерли в воздухе.

— Улечу. Мне нужно набраться сил до апреля. Но я хочу подарить тебе кое-что.

Облако качнулось, и из его нижнего края выпала одна-единственная капля. Она упала Тасе на ладонь, но не растеклась — застыла прозрачным шариком, внутри которого клубился крохотный туман.

— Если тебе когда-нибудь приснится плохой сон, — сказало облако, — сожми эту каплю в кулачке. И сон станет хорошим. Я обещаю.

Облако поднялось выше. Ветер, до того спавший, шевельнулся, подхватил его и понёс вверх — мимо яблонь, мимо крыши дома, мимо лунного блюдца — туда, где ночное небо хранит свои самые тёмные и тёплые одеяла.

Тася смотрела вслед, пока облако не превратилось в маленькую светящуюся точку среди звёзд.

— Вот и хорошо, — сказал лунный заяц. Он спрыгнул с колодца и поскакал по снегу, оставляя за собой цепочку следов, мерцающих серебром. У калитки он обернулся: — Иди спать, Тася. Тебе тоже нужно набраться сил. Впереди ведь целая весна.

Тася вернулась в дом. Бабушка спала, и кукушка в часах спала, и даже сверчок за печкой молчал. Девочка забралась под одеяло, сжала в кулачке облачную каплю и закрыла глаза.

Ей приснился апрельский дождь. Тёплый, короткий, пахнущий землёй и новой травой. Капли падали на лесную поляну, и там, где они касались земли, раскрывались подснежники — один, другой, третий — пока вся поляна не стала белой.

А высоко в небе, среди весенних облаков, самое маленькое из них — то самое, с подушку размером — смотрело вниз и тихонько звенело. Не от страха, нет. От счастья.

Потому что его колыбельную оно помнило до сих пор.

И будет помнить всегда — как помнят первый снег, первый рассвет и первый голос, который сказал тебе: «Не бойся».

А луна медленно опускалась за горизонт, уступая место рассвету. И ночь заканчивалась так, как и должна заканчиваться всякая хорошая ночь — тихо, мягко, с обещанием, что утро принесёт тепло.