Тбилисское вино на двоих
В Тбилиси дождь пахнет камнем и вином.
Я это заметила сразу, как вышла из такси на улице Галактиона Табидзе, в квартале Сололаки, где балконы висят над мостовой такие резные и покосившиеся, будто дома устали стоять прямо и решили немного опереться друг на друга.
Приехала на дегустацию. Работаю сомелье в Питере, редкая профессия для женщины, которую все считают тихой. Три дня семинаров про саперави и ркацители, потом свободный вечер — и вот я иду по Сололаки, а дождь идет вместе со мной, и в подворотнях горят фонари цвета старого меда.
Бар назывался «Гвино» — просто «Вино» по-грузински. Крошечный. Каменные своды, свечи в бутылках, оплывших воском в несколько слоев, как годовые кольца. Пахло, как я и думала: камнем и вином.
Он сидел один за столом в углу.
Перед ним стояла открытая бутылка без этикетки — домашнее, квеври, глиняное. Он посмотрел на меня, потом на бутылку, потом снова на меня, и сделал жест: садись, мол. Не наглый. Уставший.
Я села. Не знаю почему.
Нет, знаю. Из-за того, как он держал бокал — за самую ножку, двумя пальцами, как держат только люди, которые вино не пьют, а слушают.
— Оранж, — сказал он, наливая мне, не спрашивая. — Восемь месяцев на мезге. Друг делает, под Сигнахи. Попробуй.
Я попробовала. И это было хорошо — терпко, с горчинкой айвы и чем-то дымным на самом дне.
— Танин как наждак, но честный, — сказала я.
Он поднял бровь. Впервые за вечер в его лице что-то ожило.
— Ты разбираешься.
— Это моя работа.
Так и пошло.
Мы говорили о вине, но вино — это ведь всегда о чем-то другом. Он рассказывал про свою жизнь между строк, как рассказывают незнакомцам — честнее, чем близким. Что живет на два города. Что жена в Питере, а он мотается по Кавказу, вроде как по работе, а вроде и нет. Что разлюбил ее — вот так просто сказал, без надрыва, разливая по второму бокалу: «Я ее разлюбил. Не за что-то. Просто однажды проснулся и понял, что смотрю на нее, как на мебель. Хорошую, дорогую мебель, которую жалко выбросить».
Мне бы возмутиться. Я же тоже женщина, и где-то есть эта жена, которую сравнили с комодом.
А я слушала как завороженная.
Потому что он говорил красиво и страшно, и потому что свеча оплывала, и потому что его пальцы на ножке бокала были в двадцати сантиметрах от моих, и весь Тбилиси за окном шумел дождем и как будто нас не касался.
— А она? — спросила я. — Знает?
— Нет. — Он отпил. — Она думает, у нас все хорошо. Она вообще… доверчивая. Верит людям на слово. Однажды я сказал, что задержусь на работе, а сам уехал сюда на неделю — и она мне варенье передала с проводницей. Айвовое. Стояло у меня в номере, я на него смотрел и ненавидел себя.
В груди у меня стало холодно и тесно.
Айвовое варенье.
Нет. Совпадение. Мало ли кто варит айвовое варенье. Полстраны варит.
— Как ее зовут? — спросила я. Голос у меня сел.
Он не заметил.
— Марина, — сказал он. И добавил, глядя в бокал, с той нежностью, с какой говорят о том, что уже похоронили: — Мариночка. Сестра у нее еще, младшая, вино нюхает по всей стране. Марина ей завидует, между нами. Говорит — вот Аня живет, а я так и просидела всю жизнь дома.
Аня.
Это я — Аня.
Свеча качнулась. Или это качнулась комната. Я держала бокал очень крепко, за самую ножку, двумя пальцами, чтобы не расплескать — и чтобы он не увидел, как трясется рука.
Марина. Моя сестра. Тихая, домашняя, доверчивая Марина, которая передавала мужу варенье с проводницей, пока он тут, в каменном подвале Сололаки, разливал восьмимесячный оранж чужой женщине и говорил, что смотрит на нее, как на мебель.
На меня.
Я сидела напротив мужа своей сестры и слушала, как он рассказывает мне историю их развода — которого еще не было, — и с ужасом понимала, что за весь вечер он ни разу не назвал своего имени, а я — своего. Что мы друг для друга были никем. Двое у свечи.
— Ты странная стала, — сказал он. — Побледнела. Вино тяжелое? Давай воды закажу.
— Как тебя зовут? — перебила я.
Он улыбнулся. И у меня все оборвалось, потому что я уже знала эту улыбку — видела ее на фотографиях в Маринином телефоне, в рамке на серванте у мамы, на нашем прошлом Новом годе, где он резал мандарины и травил анекдоты.
— Гоша, — сказал он. — Георгий. А тебя?
И вот тут я поняла, что если назову имя — все кончится. Он поймет. Свеча погаснет. Сололаки перестанет пахнуть вином и станет пахнуть просто мокрым камнем, холодным, чужим. И этот вечер, единственный за годы вечер, когда я чувствовала себя не тихой Аней, а женщиной, ради которой мужчина готов сравнить жену с мебелью, — этот вечер лопнет, как пузырь на луже.
Я молчала.
Он ждал.
Дождь за окном шел ровно, без надрыва, как он говорил о нелюбви. Где-то наверху, на резном покосившемся балконе, мяукнула кошка — тонко, обиженно, будто и ее кто-то не поцеловал сегодня.
— Не важно, — сказала я наконец. — Считай, что мы не встречались.
Я встала. Он поймал мое запястье — не грубо, а как ловят падающий бокал.
— Мы еще увидимся? — спросил он.
И вот что самое страшное. Я знала, что увидимся. На следующий Новый год, у мамы, за столом с мандаринами, где он будет резать их и травить анекдоты, а Марина — смеяться и подкладывать ему салат, а я — сидеть напротив, знать все и молчать, чувствуя его взгляд поверх оливье.
— Обязательно, — сказала я. — Ты даже не представляешь, как скоро.
И вышла в тбилисский дождь, который пахнет камнем и вином, и в котором так легко раствориться и сделать вид, что тебя тут никогда и не было.
Загрузка комментариев...