Лента контента

Ночной портье знает дом лучше хозяина. Хозяин спит, а я бодрствую. Я слышу, как в три часа скрипит лифт, как оседают половицы, как ветер бора — тот злой, сухой ветер, что срывается с карста и воет над Триестом всю зиму, — бьется в ставни отеля «Мирамаре».

Я русский. Занесло меня сюда давно, после всего, стоять по ночам за конторкой из мореного дуба, в старой гостинице над самой Адриатикой, где по утрам пахнет солью и жареным кофе, а вечерами с площади Унита долетает звон трамвая. Полюбил я этот город. Узкие улочки, лестницы к морю, кафе «Сан-Марко», где старики играют в шахматы. И отель полюбил — весь в мраморе, темный, с длинными коридорами и лабиринтом лестниц, которые архитектор, видно, чертил спьяну.

Работа простая. Выдать ключ. Принять ключ. Считать.

Портье всегда считает. Сколько вошло, сколько вышло. Двадцать лет цифры сходились.

За конторкой у меня магнитофончик, старая кассета, заслушанная до хрипа. Она мне из дома, из той жизни.

«Вот новый поворот, — пел он сквозь шум ленты, — и мотор ревет. Что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут. Про омут — это он верно пел.

Хозяин, синьор Больдрини, человек обходительный, тихий, всегда в перчатках — руки, говорит, мерзнут. Он мне дал одно правило: есть в отеле номера, которые я не открываю никогда. Тринадцатый. Двадцать первый. И тот, в конце восточного крыла, без цифры, просто дверь. «Технические, — сказал. — Газ, трубы. Не твоя забота, Никола. Забудь про них».

Я и забыл. Пока не перестали сходиться цифры.

Осенью, в мертвый сезон, стали заезжать одинокие постояльцы. Коммивояжер. Вдова. Студент с рюкзаком. Заселялись вечером, брали ключ. А наутро — ключ на доске, аккуратно на крючке, а номер пуст. Постель не смята. Чемодан исчез. И в книге — росчерк, будто человек выписался среди ночи, не разбудив меня. Меня, который не спит.

Один вошел. Ни один не вышел. Я считал. Я знаю.

По ночам в стенах что-то происходило. Бора выла — а сквозь вой пробивалось иное: шорох, будто волокут мешок; лязг заслонки; и запах. Сладковатый, с газом. Он тек из-под двери без номера, из восточного крыла, где «трубы».

Однажды под утро я не выдержал. Взял мастер-ключ. Пошел.

Коридор восточного крыла длинный, мрамор глушит шаги. Дверь без цифры. За ней — не котельная. Лестница вниз, узкая, и по ней — желоб, металлический, гладкий, как для угля. Только не для угля. Внизу тянуло газом так, что горло свело. И тьма. И в этой тьме, у стены, — чемоданы. Много. Аккуратным рядком. Коммивояжерский. Дамский. Студенческий рюкзак.

За спиной щелкнул замок.

Наверху, в проеме, стоял синьор Больдрини. В перчатках. Рука на медном вентиле — газовом, что торчал из стены.

— Любопытство, Никола, — сказал он мягко, почти грустно, — дурная черта для ночного портье. Хороший портье считает. И молчит.

И повернул вентиль. Зашипело. Внизу, где я стоял, воздух стал сладким и плотным, повело голову, поплыли чемоданы, поплыл желоб.

А из моего кармана, из включенного впопыхах магнитофона, слабо, будто из-под воды, тянуло:

«…что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут.

Я не помню, как выбрался. Помню только желоб — я полез вверх по нему, по гладкому железу, срывая ногти, туда, где сквозь решетку сочился серый свет утра и кричали чайки над Адриатикой. Помню, как вывалился в переулок и полз к площади, а бора рвала с меня одежду.

Полиция приехала. «Мирамаре» стоял пустой, тихий, приличный. Синьора Больдрини не нашли. И желоб не нашли — за ночь стену заложили свежим кирпичом, ровненько. Мне не поверили. Русский, ночной, пил, наверное.

Отель потом продали. Он и сейчас там, над морем, весь в мраморе, с темными коридорами. Туристы любят: вид, история, приемлемая цена.

Я мимо не хожу. И кассету ту выбросил.

Потому что каждый раз, как слышу про новый поворот, я вижу ряд чужих чемоданов в темноте под отелем и человека в перчатках, что стоит наверху и мягко спрашивает: сколько вошло — и сколько вышло?

Считайте сами. У меня больше не сходится.

Ночным портье в «Тавриде» я работаю двенадцать лет и знаю этот отель как собственное тело. Где скрипит. Где тянет холодом из-под плинтуса. Где парадная лестница на третьем этаже делает лишний поворот — не влево, как логично, а вправо, в короткий коридорчик, которого по чертежам вроде и нет.

Меня зовут Аркадий. Я встречаю тех, кто приезжает, когда все нормальные люди спят.

«Таврида» стоит в Ялте, в двух переулках от набережной, в старом доходном доме тысяча девятьсот какого-то года, с кариатидами у входа, у которых от соленого ветра съело лица. По утрам мимо тарахтят поливалки, пахнет кофе и мокрым кипарисом, туристы ползут к морю, к канатке, к Ливадии. Красиво. Днем я это место люблю.

Ночью — терплю.

Ночью отель дышит. Батареи щелкают, будто кто-то ходит по трубам. Ковровая дорожка глушит шаги так, что своих не слышишь. И лифт, старый, с бронзовой решеткой, иногда сам собой уезжает на четвертый — туда, где давно никто не живет, где Эдуард Карлович держит «на ремонте» половину номеров вот уже который год.

Эдуард Карлович — хозяин. Обходительный. Костюм-тройка, часы на цепочке, запах хорошего табака и чего-то еще, сладковатого, будто под табаком спрятали цветы. Он сам селит важных гостей. «Аркаша, этого — в двадцать шестой. Одинокий, при деньгах, никто не хватится — я про то, что скромный человек, тихий». И улыбается.

Я долго не считал. Портье не считает, портье регистрирует.

А потом стал.

Приезжает, к примеру, командированный из Саратова. Заселяю в двадцать шестой. Ключ отдаю, чемодан в лифт. Утром сдаю смену — а двадцать шестой пуст, застелен, книга помечена: «выбыл, 05:40». И я, дурак, помню, что в пять сорок сидел за стойкой и никто мимо меня не проходил. Никто. А чемодан — вот он, в кладовой под лестницей, среди десятков таких же. Бирки, ярлыки, чужие инициалы. Я как-то заглянул туда с фонариком и долго стоял. Их много. Слишком.

В ту ночь по радио на стойке крутили что-то тихое, и я поймал себя на том, что подпеваю:

«Мое сердце остановилось, мое сердце замерло...»

Я выключил приемник. Не к добру про сердце в таком месте.

Номер двадцать шесть я решил осмотреть сам.

Дождался глухого часа — три с чем-то, когда даже море за окном будто задерживает дыхание. Поднялся. Тот самый лишний поворот вправо. Короткий коридор, которого нет на чертежах. Дверь. За ней — обычный номер: кровать, трюмо, графин. И запах. Сладковатый, цветочный, тот самый, что у Эдуарда Карловича под табаком.

Я провел рукой по стене за изголовьем и нащупал шов. Обои шли ровно, а под ними — щель. Дверца. Я нажал, и стена подалась, и открылся ход — узкий, темный, вниз, в стену дома, откуда тянуло сыростью и той самой сладостью, только гуще, так что рот наполнился слюной и тошнотой разом.

В проеме что-то белело. Внизу. Далеко.

Я не полез. Струсил — и слава богу. Задвинул дверцу, вернул обои, спустился к стойке на ватных ногах и до утра сидел, глядя, как за стеклянной дверью синеет над Ялтой рассвет.

Эдуард Карлович пришел к семи. Свежий, надушенный.

— Аркаша, — говорит, а сам смотрит на меня внимательно, как доктор. — Ты сегодня бледный. Не заболел?

— Не спалось, — говорю.

— Это плохо, — он покивал. — Портье должен быть здоров. Знаешь, у нас как раз освобождается очень тихий номер. Двадцать шестой. С видом. Ты бы отдохнул там денек, а? За счет заведения. Я настаиваю.

И улыбнулся. И достал из жилетного кармана ключ — тяжелый, латунный, с биркой «26». И положил на стойку. Между нами.

Я смотрю на этот ключ уже второй час.

Смена кончилась давно. Уходить надо через холл, мимо кладовой, где чемоданы, и мимо лестницы, которая делает лишний поворот. А Эдуард Карлович стоит у стеклянной двери, спиной к морю, и не уходит. И улыбается. И ждет, когда я возьму ключ.

Я напишу это и отправлю, пока телефон ловит.

Если к вечеру не отвечу — не ищите меня по темноте. Меня уже вписали. «Выбыл, 05:40». А чемодан мой будет стоять в кладовой под лестницей, среди других, с новой биркой — и кто-нибудь однажды заглянет туда с фонариком и долго-долго будет стоять.

Три часа ночи в Сан-Тельмо — это танго.

Нет, не совсем. Это эхо от танго, отскочившее от ставень и дверей баров, которые распахиваются и захлопываются, выпуская и вновь запирая музыку, как рыба ловит воздух. Бандонеон тянет ноту; она разбивается о булыжник Дефенсы, рассыпается на осколки, и тишина их подбирает. Осторожно. Беззвучно.

Эрнесто работает ночным портье в «Эсмеральде» четырнадцать лет.

«Портье» — громкое слово. На самом деле ночная охрана, консьерж, дежурный в отеле, который видел лучшие времена года двадцать назад. Шестнадцать номеров, три этажа, здание 1890-х годов, фасад с балюстрадой, колонны с отбитыми завитками (завитки прикладные, из гипса, давно осыпались). Лифт-клетка с 2003 года стоит мертвый — никто не ремонтировал, клетка превратилась в шкаф для швабр и тряпок. Мраморный пол в холле потрескавшийся, с желтыми прожилками, как руки старика, которые много работали. Стойка ресепшн — темное дерево, на ней колокольчик из бронзы, звенит противно, звук какой-то металлический, неживой; журнал регистрации бумажный, записи от руки, компьютера нет и никогда не было. Хозяин — сеньор Рикардо, семьдесят лет (может, семьдесят пять, не считал), приходит раз в месяц, забирает конверт с выручкой, уезжает на своем разбитом «пежо», что держится только на привычке и ржавчине.

Все держится на Эрнесто.

Ночная смена: с десяти до семи. Обычно тихо. Скучно. Иногда пьяный постоялец забудет ключ и поднимет мир. Эрнесто пьет мате — горький, без сахара; к сладкому мате он относится как к личному оскорблению — читает газеты (сначала спортивный раздел, потом криминальный, потом — как повезет) и слушает радио. Радио ловит странные станции: аргентинские, уругвайские, иногда — непонятные, с музыкой на языках, которые Эрнесто не может определить и определять не хочет.

Однажды поймал русскую.

Песня — тяжелая, ритмичная, мужской голос с хрипотцой и надломом: «Скованные одной цепью, связанные одной целью...» Слов не понимает ни одного, но мелодия — засела в мозг, как заноза под ногтем, как клещ, который нельзя вытащить. Он записал частоту карандашом на салфетке и возвращался к ней каждую ночь, крутил диск радио в поисках, находил, слушал.

Постоялец из двенадцатого номера жил в «Эсмеральде» столько, сколько Эрнесто помнил.

Дольше. Эрнесто пришел четырнадцать лет назад, а жилец уже был — в номере, укомплектованный, квитанция в журнале. Европеец. Высокий, сухой, как тень на стене. Лет шестьдесят. Или пятьдесят. Или семьдесят — возраст не менялся, застыл, как часы в сломанном лифте. Говорил по-испански с акцентом — не немецким, не итальянским, а каким-то средним, восточноевропейским, размазанным. По журналу звали его Ласло Варга. Венгерская фамилия, сказал однажды Рикардо, который в жизни не был в Венгрии и вряд ли мог судить.

Варга платил наличными.

Каждый месяц, первого числа, конверт на стойке. Песо. Ровная сумма, ни центаво больше, ни меньше. Никогда не опаздывал. Никогда не жаловался. Выходил из номера редко — по вечерам шел по Дефенса до Пласа Доррего, покупал газету в киоске у дона Мигеля (европейскую, какую-то немецкоязычную, которую никто в отеле не читал), возвращался. Иногда нес свертки: тяжелые, продолговатые, завернутые в коричневую крафт-бумагу.

Бочки в подвале стояли давно.

Может, десять лет. Может, дольше — Эрнесто не лазил в подвал без нужды. Там сыро, пахнет плесенью и чем-то химическим, неправильным. Металлические бочки, запаянные, с маркировкой белой краской: «Queroseno». Керосин. Семь штук. Стояли в ряд вдоль стены, как солдаты на плацу.

Эрнесто спросил Рикардо: зачем керосин?

«Запас, — сказал хозяин. — На случай.»

На какой случай? Генератор работал на дизеле, а не на керосине. Ну — запас, мало ли. Эрнесто не стал спорить. Не его подвал. Не его проблемы.

Бочки пахли не керосином.

Вернее, керосин был, но под ним пряталось что-то еще. Резкий, медицинский запах. Как в больнице. Или — как в морге; Эрнесто однажды брал тело двоюродного дяди из морга в Авельянеде и на всю жизнь запомнил этот запах. Формалин. Или формальдегид — какая разница? Запах один: сладковатый, щиплющий, неправильный, запах, в котором смешались химия и смерть.

Одна из бочек — третья слева — булькала.

Не постоянно. Перед грозой, когда менялось давление, когда воздух становился гуще и тяжелее. В Буэнос-Айресе грозы — как характер аргентинца: внезапные, яростные, быстро выдыхающиеся, шумные, потом солнце. И перед каждой бочка булькала. Звук густой, тяжелый, осязаемый. Как будто внутри — не жидкость просто, а что-то в жидкости, что-то с объемом и весом и формой.

«Скованные одной цепью, — пел голос из радио наверху, — связанные одной целью...»

В ноябре — а ноябрь в Буэнос-Айресе это весна, жакаранда цветет сиреневым, город пахнет сладко и горько одновременно, воздух жидкий и тяжелый — Эрнесто убирал кладовку за стойкой и нашел газету. Не аргентинскую. Не испаноязычную. Старую, пожелтевшую, с готическим шрифтом. Язык — непонятный, но латиница с закорючками, с завитками. Дата: 1916. На первой полосе — фотография. Мужчина. Молодой, усатый, крепкий, в жилете. Подпись под снимком — два слова, которые Эрнесто кое-как разобрал: «Kiss Béla».

И еще одно слово, повторявшееся в тексте несколько раз: «hordók».

Бочки.

Он посмотрел на фотографию. Потом открыл журнал. Страница с записью: «Ласло Варга, №12». Потом — снова на фотографию. Усы — сбриты. Волосы — седые вместо темных. Но скулы? Подбородок? Глаза — глубоко посаженные, круглые, с тяжелыми веками. Линия носа.

Столетний мужчина, который выглядит на шестьдесят?

Или мужчина, который не стареет?

Или — самое простое — потомок. Сын, внук. Кто-то, кто унаследовал лицо. И привычки.

И бочки.

Эрнесто спустился в подвал. Третья слева — та, что булькала — стояла чуть наклонно, привалившись к стене. На крышке — свежие царапины. Металлические, яркие на фоне ржавчины. Кто-то открывал. Совсем недавно.

Он наклонился. Понюхал стык крышки. Керосин и формалин. И третий запах — тот, из морга в Авельянеде. Распад. Медленный, законсервированный, приостановленный химией — но распад. Мясо в маринаде из смерти.

Наверху хлопнула дверь.

Шаги по мраморному полу. Тихие, размеренные, точные. Не спешат, но и не медлят.

Варга.

Эрнесто встал за стеллаж с пустыми коробками и картонками.

Варга спустился по лестнице. В руках — сверток. Тяжелый, продолговатый, крафт-бумага. Он подошел к четвертой бочке — не третьей, четвертой. Достал из кармана ключ — специальный, с Т-образной головкой, для запаянных крышек. Провернул, как в замке. Поднял крышку.

Запах ударил в лицо.

Густой, плотный, осязаемый. Формалин и мясо. Старое мясо в маринаде, который не маринад.

Варга развернул сверток.

Эрнесто не увидел, что там внутри. Не хотел видеть. Стоял за стеллажом, прижав ладонь ко рту, дышал сквозь пальцы — медленно, тихо, чтобы не выдать себя, чтобы не быть услышанным в этой мертвой тишине.

Варга опустил содержимое в бочку. Закрыл крышку аккуратно, как закрывают дверь в комнате спящего ребенка. Запаял, провернув ключ. Постоял, наклонив голову, — как будто слушал, получал ответ от бочки, от того, что там внутри.

Развернулся и пошел к лестнице.

На полпути остановился.

«Эрнесто, — сказал он, не оборачиваясь. Голос — ровный, с акцентом. — Я знаю, что ты здесь. Я всегда знаю.»

Тишина.

«Четырнадцать лет ты не задавал вопросов. Не начинай.»

Шаги вверх. Дверь. Тишина.

Из радио в холле — едва слышно через перекрытия — доносилось: «Скованные одной цепью, связанные одной целью...»

Эрнесто не задал вопросов. Ни в ту ночь, ни после. Продолжал работать. Пить горький мате. Читать La Nación. Слушать радио.

Бочек стало восемь.