Лента контента

Ночной портье знает дом лучше хозяина. Хозяин спит, а я бодрствую. Я слышу, как в три часа скрипит лифт, как оседают половицы, как ветер бора — тот злой, сухой ветер, что срывается с карста и воет над Триестом всю зиму, — бьется в ставни отеля «Мирамаре».

Я русский. Занесло меня сюда давно, после всего, стоять по ночам за конторкой из мореного дуба, в старой гостинице над самой Адриатикой, где по утрам пахнет солью и жареным кофе, а вечерами с площади Унита долетает звон трамвая. Полюбил я этот город. Узкие улочки, лестницы к морю, кафе «Сан-Марко», где старики играют в шахматы. И отель полюбил — весь в мраморе, темный, с длинными коридорами и лабиринтом лестниц, которые архитектор, видно, чертил спьяну.

Работа простая. Выдать ключ. Принять ключ. Считать.

Портье всегда считает. Сколько вошло, сколько вышло. Двадцать лет цифры сходились.

За конторкой у меня магнитофончик, старая кассета, заслушанная до хрипа. Она мне из дома, из той жизни.

«Вот новый поворот, — пел он сквозь шум ленты, — и мотор ревет. Что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут. Про омут — это он верно пел.

Хозяин, синьор Больдрини, человек обходительный, тихий, всегда в перчатках — руки, говорит, мерзнут. Он мне дал одно правило: есть в отеле номера, которые я не открываю никогда. Тринадцатый. Двадцать первый. И тот, в конце восточного крыла, без цифры, просто дверь. «Технические, — сказал. — Газ, трубы. Не твоя забота, Никола. Забудь про них».

Я и забыл. Пока не перестали сходиться цифры.

Осенью, в мертвый сезон, стали заезжать одинокие постояльцы. Коммивояжер. Вдова. Студент с рюкзаком. Заселялись вечером, брали ключ. А наутро — ключ на доске, аккуратно на крючке, а номер пуст. Постель не смята. Чемодан исчез. И в книге — росчерк, будто человек выписался среди ночи, не разбудив меня. Меня, который не спит.

Один вошел. Ни один не вышел. Я считал. Я знаю.

По ночам в стенах что-то происходило. Бора выла — а сквозь вой пробивалось иное: шорох, будто волокут мешок; лязг заслонки; и запах. Сладковатый, с газом. Он тек из-под двери без номера, из восточного крыла, где «трубы».

Однажды под утро я не выдержал. Взял мастер-ключ. Пошел.

Коридор восточного крыла длинный, мрамор глушит шаги. Дверь без цифры. За ней — не котельная. Лестница вниз, узкая, и по ней — желоб, металлический, гладкий, как для угля. Только не для угля. Внизу тянуло газом так, что горло свело. И тьма. И в этой тьме, у стены, — чемоданы. Много. Аккуратным рядком. Коммивояжерский. Дамский. Студенческий рюкзак.

За спиной щелкнул замок.

Наверху, в проеме, стоял синьор Больдрини. В перчатках. Рука на медном вентиле — газовом, что торчал из стены.

— Любопытство, Никола, — сказал он мягко, почти грустно, — дурная черта для ночного портье. Хороший портье считает. И молчит.

И повернул вентиль. Зашипело. Внизу, где я стоял, воздух стал сладким и плотным, повело голову, поплыли чемоданы, поплыл желоб.

А из моего кармана, из включенного впопыхах магнитофона, слабо, будто из-под воды, тянуло:

«…что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод…»

Омут.

Я не помню, как выбрался. Помню только желоб — я полез вверх по нему, по гладкому железу, срывая ногти, туда, где сквозь решетку сочился серый свет утра и кричали чайки над Адриатикой. Помню, как вывалился в переулок и полз к площади, а бора рвала с меня одежду.

Полиция приехала. «Мирамаре» стоял пустой, тихий, приличный. Синьора Больдрини не нашли. И желоб не нашли — за ночь стену заложили свежим кирпичом, ровненько. Мне не поверили. Русский, ночной, пил, наверное.

Отель потом продали. Он и сейчас там, над морем, весь в мраморе, с темными коридорами. Туристы любят: вид, история, приемлемая цена.

Я мимо не хожу. И кассету ту выбросил.

Потому что каждый раз, как слышу про новый поворот, я вижу ряд чужих чемоданов в темноте под отелем и человека в перчатках, что стоит наверху и мягко спрашивает: сколько вошло — и сколько вышло?

Считайте сами. У меня больше не сходится.

В Триесте зимой ветер бора пробирает до костей. Местные говорят: «Oggi tira» — «сегодня дует» — и больше ничего; одного этого глагола достаточно, чтобы запереть ставни, поставить чайник и не выходить до утра. Я живу здесь двадцать восемь лет. Приехал в девяносто седьмом, из Питера, с одним чемоданом и липовым приглашением от двоюродного дяди, которого никогда не существовало. Прижился.

Работаю в Biblioteca Civica, в отделе морских архивов. Это маленькая комната под самой крышей, окно выходит на Канале Гранде — не венецианский, наш, поменьше, с лодками рыбаков и одной заброшенной баржей, которую никто не убирает с восьмидесятых. Моя работа — старые судовые журналы, шифрованные депеши австро-венгерского флота, переписка купцов с Леванта. Цифры, буквы, простые подстановки. Когда-то я писал диссертацию про криптографию Габсбургов. Теперь просто разбираю.

Каждое утро — один и тот же маршрут. С Виа делла Мадонна дель Маре, где я снимаю две комнаты у синьоры Ванды (ей восемьдесят шесть, она глухая, и это меня устраивает), вниз по узкой лестнице, мимо облупившейся фрески с Богоматерью, у которой кто-то еще в шестидесятых выцарапал глаз. Потом — на Пьяцца Венеция, где старик Энцо открывает свой бар в шесть утра. У Энцо я беру капучино и одну bombolone с заварным кремом. Всегда. Тридцать лет — одно и то же. Энцо даже не спрашивает.

Дальше — через Понте Россо, мимо канала, где на ступенях сидят чайки и переругиваются с голубями, потом мимо собора Сант-Антонио, и направо, в библиотечный дворик, где растет одна замученная пиния и стоит сломанная скамейка. На этой скамейке я ем свою bombolone. Зимой — стоя, потому что доска ледяная и присесть нельзя.

В библиотеке тепло. Пахнет старой бумагой, мастикой и немного — нафталином, хотя моли тут не водится уже лет сорок. Я снимаю пальто, наливаю себе еще кофе из термоса (Энцо дал привычку — два капучино в день, иначе руки трясутся), включаю настольную лампу с зеленым абажуром и сажусь.

Это было в среду.

В среду, восемнадцатого февраля, я вернулся домой в семь вечера и нашел в ящике конверт. Без марки. Без адреса. Только моя фамилия — печатными буквами, синими чернилами. И внутри — листок в клетку, вырванный из школьной тетради. На листке — четыре строки цифр.

14-15-25-30. 7-8-13. 22-19. 4-4-4.

Я постоял в подъезде минуту. Может, две. Подумал — шутка. Кто-то из коллег решил подкинуть задачку. У нас в архиве иногда так балуются — старый Маурицио, например, любит подсовывать мне фрагменты чьих-то любовных писем и смотреть, как я полчаса вожусь с простой моноалфавитной подстановкой.

Но это была не подстановка.

Я поднялся к себе. Поставил чайник. Заварил черный — у меня всегда черный, грузинский, мне присылает раз в полгода кузина из Кутаиси, — и сел разбирать.

Первая мысль: координаты. Не подошло.

Вторая мысль: даты. Тоже мимо.

Третья — и тут у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке, — это могла быть отсылка к книге. Книжный шифр. Когда числа указывают на страницу, строку и слово в конкретном тексте, известном только отправителю и получателю.

Но к какой книге?

Я лег спать в час ночи. Уснул только под утро. Снилось мне что-то про воду и про то, как кто-то стучит снизу по днищу лодки. Глухо. Размеренно.

В четверг пришло второе письмо.

Точно такой же конверт. Точно такие же синие чернила. Внутри — снова цифры, но больше. Восемь строк. И в конце — маленький рисунок. Окружность, перечеркнутая крестом. С засечками на концах.

Я знаю этот символ. Любой, кто хоть раз листал материалы по нераскрытым делам двадцатого века, знает этот символ. Его рисовал один человек. В Северной Калифорнии. В конце шестидесятых. Он подписывал им свои письма в редакции газет. Письма с шифрами, которые так до конца и не разгадали. Его так и не нашли.

Я сел на пол прямо в прихожей. Сидел долго. Потом встал, налил себе коньяку (Vecchia Romagna, дешевый, я держу его для гостей, которых у меня не бывает), выпил залпом и сказал вслух, по-русски:

— Совпадение.

Голос прозвучал глупо. В пустой квартире голос всегда звучит глупо.

В пятницу — третье письмо. В субботу — четвертое.

К воскресенью у меня на столе лежало шесть листков, и я уже понимал: цифры — это книжный шифр, и книга — у меня есть. Это «Аркадия» Саннадзаро, издание тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, Венеция. У меня этот том стоит на полке третий слева, я его купил у букиниста на Виа Сан-Никколо лет десять назад, за пятнадцать евро, и с тех пор он просто стоит. Я его ни разу не открывал.

Никто, кроме меня, не знал, что у меня есть эта книга. Никто.

Я проверил. Цифры действительно складывались в слова. Итальянские. Очень простые.

Первое сообщение: «Здравствуй. Я давно за тобой смотрю».

Второе: «Энцо кладет тебе крем сверху. Я люблю крем сверху».

Третье: «Синьора Ванда оставляет дверь открытой. Это неосторожно».

Четвертое — я не буду писать. Не хочу.

Пятое было про мою сестру в Питере. Откуда он знает про мою сестру.

Шестое было пустое. То есть — там были цифры, и они складывались в одно слово.

«Скоро».

Я позвонил в полицию. Carabinieri прислали молодого парня, лет двадцати пяти, с прыщами и усталым лицом. Он посмотрел на конверты, на цифры, на мою книжку. Спросил, не пью ли я. Спросил, не было ли у меня в роду психических заболеваний. Записал что-то в блокнот. Сказал, что свяжется. Не связался.

С тех пор прошло три недели.

Письма перестали приходить. Я почти обрадовался. Почти.

Но вчера, во вторник, я вернулся домой и обнаружил, что моя «Аркадия» стоит на полке корешком внутрь. Я никогда так не ставлю книги. Никогда. Я всю жизнь — корешком наружу, как нормальные люди.

Я снял ее с полки. Внутри, между страницами тридцать четвертой и тридцать пятой, лежала закладка. Бумажная. Свежая.

Это был трамвайный билет. Триестский, наш, оранжевый. С сегодняшней датой. Прокомпостированный в шесть утра — то есть тогда, когда я как раз пил у Энцо свой капучино.

Я стою сейчас на кухне. На улице бора, ставни хлопают, и где-то под окном надрывается машина — не может завестись. В наушниках у меня играет Цой — старая запись, еще с кассеты, которую я переписал на телефон лет пять назад.

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

Я смотрю на дверь. Дверь заперта. Я проверял три раза.

Но синьора Ванда внизу — она глухая. Она правда оставляет дверь открытой. Он прав был, тот, кто писал. Это неосторожно.

Я слышу шаги на лестнице.

Может, это сосед с третьего этажа. У него собака, он ее выгуливает поздно.

Может.

Шаги останавливаются на моей площадке.

Тишина.

Долгая.

Потом — легкий стук в дверь. Один раз. Очень вежливый.

И из-под двери, медленно, как язык, выползает белый конверт.

Без марки.

Без адреса.

Только моя фамилия — печатными буквами.

Синими чернилами.