Сказки на ночь

В ту ночь Тотьма спала так глубоко, что даже собаки во дворах не лаяли, а только вздыхали во сне. Настя лежала и слушала, как за окном течет Сухона — тихо, ровно, будто кто-то большой дышал под тонким льдом декабря.

А потом в стекло поскреблись.

Она села. За окном, на заснеженном подоконнике, сидел кот. Серый, драный на боку, с одним белым ухом — торчащим, как флажок на почте. И смотрел он прямо на нее желтыми, круглыми, как две лампадки, глазами.

«Открывай, — сказал кот. Совершенно по-человечески, только чуть в нос, будто простыл. — Ну чего застыла. Открывай, холодно же».

Настя открыла. Не потому что была смелой, а потому что во сне мы почти всегда открываем.

— Ты говоришь, — сказала она.

— А ты слушаешь, — ответил кот и запрыгнул на кровать, отряхивая с лап снег. — Значит, годишься. Меня зовут Полынь. И сегодня, барышня, случилась редкая штука. Сухона потекла назад.

— Реки так не умеют.

— Эта умеет. — Полынь уселся, обернув лапы хвостом, и стал похож на маленького важного старика. — Весной она всегда так делает, когда лед идет снизу и толкает воду обратно, к Вологде. Спроси у любого местного, тебе подтвердят. Но весной это просто вода. А вот зимой, в самую глухую ночь, если река вдруг оборачивается вспять — назад возвращается не только вода. Назад приходит все, что было потеряно у этих берегов. Все оброненные вещи. Все забытые лица. Все.

За окном и правда что-то было не так. Настя прислушалась. Река шумела — но как-то не в ту сторону, наоборот, шершаво, будто гладили кошку против шерсти.

— И зачем ты пришел ко мне?

— Мне нужны руки, — честно сказал кот. — У меня, как ты заметил, лапы. А работа тонкая.

Они вышли.

Город лежал под снегом синий и пустой. Фонари на улице Володарского горели тускло, каждый в своем мохнатом нимбе, и снег под ними казался не белым, а голубоватым, как снятое молоко. Пахло дымом из печей, мороженой рябиной и рекой. Настя шла в валенках прямо по середине улицы — машин не было, и вообще никого не было, только их двое да длинная кошачья тень, которая почему-то бежала впереди хозяина.

Они свернули к набережной. Мимо старой пожарной каланчи. Мимо темных, наглухо спящих домов с резными наличниками — Полынь называл каждый по имени, будто здоровался: «дом Кузнецовых, дом с петухом, дом, где жила портниха Аграфена, царствие ей». Вверху, над крышами, торчали в небо тотемские церкви — те самые, с завитушками на стенах, которые местные зовут картушами. Днем они белые. Ночью — как вырезанные из синей бумаги.

— Красиво, — выдохнула Настя, и пар от ее дыхания повис в воздухе.

— Еще бы, — фыркнул кот. — Купцы строили. Уходили отсюда за море, к самой Америке, промышляли зверя, а разбогатев — ставили церкви, чтоб небо не забыло дорогу домой. Видишь завитки? Это не украшение. Это карты. Морские карты, вырезанные в камне. Чтобы душа не заплутала.

На набережной их ждали.

Старик. Совсем старый, в тулупе не по росту, он стоял у самой кромки, где черная вода несла крохотные, дрожащие огоньки — отражения звезд. Река шла вспять, и звезды в ней плыли не вниз по течению, а вверх, против всякого порядка, к истоку.

— Это Федор Кузьмич, — тихо сказал Полынь. — Он держал маяк. Не морской — речной, простой фонарь на столбе, чтобы баржи ночью не сели на мель. Пятьдесят лет держал. А теперь вот беда.

— Какая?

— Он забыл лицо своей жены.

Старик обернулся. Глаза у него были мокрые и очень светлые.

— Тридцать лет, как Дуни моей нет, — сказал он, и голос его дрожал, как огонек на ветру. — И знаешь, девочка, память — она ведь тоже тает. Помню, как смеялась. Помню, руки помню, теплые. А лицо... — он развел руками. — Стерлось. Как надпись на старой монете. Столько раз доставал из памяти, что затер.

Полынь сел у его ног.

— Сегодня река принесет назад все потерянное. И среди прочего — там, на дне, лежит луна. Полная. Она уронила свое отражение в Сухону в ту самую ночь, когда Федор с Дуней венчались, — тогда луна как раз висела над колокольней. То отражение и хранит ее лицо. Все лицо, до последней ресницы. Кто выловит луну из реки — тому она отдаст одно воспоминание. Любое. Какое пожелаешь.

— Так пусть он и выловит! — сказала Настя.

— Не может, — вздохнул кот. — Тот, кто ловит для себя, — руки у него дрожат от жадности, и отражение рвется. Ловить нужно чужими руками. Бескорыстными. Твоими.

Настя посмотрела на воду.

Луна лежала там, на глубине, круглая и желтая, как масляный блин. И тянуло от нее — не холодом, а чем-то теплым, домашним. Захотелось. Ох, как захотелось. Выловить и загадать — что угодно. Чтобы папа вернулся из рейса пораньше. Чтобы никогда не кончались летние каникулы. Чтобы...

В груди у нее что-то дернулось. Жадно так дернулось — и стыдно стало.

Она встала на колени в снег. Опустила руки в черную воду — та оказалась вовсе не ледяной, а как парное молоко, — и медленно, боясь спугнуть, подвела ладони под желтый круг.

— Тихо, — шептал Полынь. — Тихо, тихо. Не думай о себе. Думай о нем. О старике. О Дуне.

И Настя думала. Изо всех сил думала про старого Федора, который пятьдесят лет держал огонь над рекой, чтобы чужие баржи не тонули. Про женщину, которую он не может вспомнить. Про то, как это, наверное, страшно — потерять лицо самого любимого человека.

Луна легла ей в ладони. Целая. Теплая. Живая.

Она подняла ее из воды — с ладоней стекали капли, и каждая, падая обратно, звенела, как маленький колокольчик. И протянула старику.

— Загадывайте, дедушка. Скорее.

Старик взял луну в руки. Закрыл глаза. И по морщинистому лицу его — Настя видела — растеклась такая тишина, такой свет, что даже фонари на набережной как будто разгорелись ярче.

— Дуня, — прошептал он. — Вот ты какая. Господи, вот ты какая.

Он держал луну и плакал, и улыбался, и смотрел куда-то сквозь нее, туда, где было лицо. Все лицо. До последней ресницы.

А потом луна тихо истаяла у него в руках — и поднялась в небо. Вернулась на место, над колокольней, круглая и полная, залив весь город медовым светом.

Река выдохнула. И повернула обратно — как ей и положено, вниз, к морю.

— Спасибо, девочка, — сказал Федор Кузьмич. Он больше не плакал. — Теперь не забуду. Теперь-то до самого конца донесу.

— А как же вы? — вдруг спохватилась Настя. — Вы же ничего себе не загадали. Ни одного воспоминания.

Старик усмехнулся в бороду.

— Так я самое главное и вспомнил, — сказал он. — Больше мне ничего и не надо.

Полынь дернул ее за подол.

— Пора, барышня. Тебе спать. А то знаешь, что бывает с теми, кто до утра гуляет по чужим ночам? Ничего хорошего. Утро для дела, ночь для сна.

Они возвращались молча. Снег скрипел. Луна светила в спину, и тени их — Настина длинная, кошачья короткая — бежали впереди, показывая дорогу. У самого дома Полынь остановился.

— Дальше сама.

— Мы еще увидимся?

— В другую какую-нибудь редкую ночь, — уклончиво ответил кот. — Их не так уж много. Но они случаются. — Он потерся белым ухом об ее валенок. — А пока — спи. И вот что, барышня. Ты сегодня выловила луну и не оставила себе. Так вот запомни: это и есть самое большое волшебство, какое бывает. Отдать то, что мог оставить.

И пропал. Просто не стало кота — только цепочка следов на снегу, и та обрывалась на середине двора, будто он взлетел.

Настя забралась под одеяло. За окном ровно, правильно, вниз по течению шумела Сухона. Церкви с картушами стерегли сны города. Было тепло, и тихо, и хорошо — так хорошо, как бывает только в самом начале самого крепкого сна.

Утром на подоконнике она нашла белый кошачий волосок — с того самого белого уха. И маленький речной камешек, гладкий-гладкий, теплый, как будто его только что достали из-под сердца.

Он и правда был теплым.

Весь день.

Калининград спал. Спали черные каштаны на улице Кутузова, спали красные черепичные крыши Амалиенау, спало Верхнее озеро под тонкой пленкой тумана — как молоко, на котором вот-вот проступит пенка.

Не спал только Тимоша.

Восемь лет, и уже третью ночь — ни в одном глазу. Он лежал в своей комнате на втором этаже старого немецкого дома, того самого, с лепниной над окнами и скрипучей чугунной лестницей, и слушал. За стеной посапывала мама. Тикали ходики на кухне. А еще где-то далеко, там, где рельсы уходят под фонарь и растворяются в темноте, кто-то тихо звенел.

Не будильник. Не мамин телефон. И не трамвай — трамваи в этот час давно стоят в депо на Киевской, остывают, как чайники.

И все-таки звенело.

Тимоша сунул ноги в холодные тапки, накинул куртку прямо на пижаму и спустился вниз — по чугунной лестнице, мимо почтовых ящиков, мимо старого велосипеда соседа дяди Бори, — толкнул тяжелую дверь и вышел на брусчатку.

Улица дышала осенью и мокрым камнем. Пахло палыми каштанами, дымком из чьей-то трубы и почему-то — карамелью. Фонарь на углу мигал, будто подмигивал. А из-за поворота, оттуда, где обычно нет и не может быть никаких рельсов, выкатывался трамвай.

Старый. Круглобокий. Темно-синий, с золотой цифрой на боку — не пятерка, не тройка, а «0». Ноль. Окна светились изнутри теплым, медовым светом, и внутри — Тимоша это видел — плавали не пассажиры, а что-то вроде мягких серых облачков.

Трамвай остановился прямо перед ним. Двери сложились гармошкой.

— Ну заходи, чего стоишь, — сказал кто-то сверху. — Всю ночь тебя жду.

На подножке сидел кот. Огромный, дымчатый, с белой манишкой и хитрющими зелеными глазами. На шее у него болталась потертая кожаная сумка кондуктора, а в лапе он держал компостер — такой, знаешь, старинный, которым щелкают билеты.

— Ты… говоришь? — глупо спросил Тимоша.

— А ты слушаешь? Значит, договоримся. — Кот повел усом. — Меня Компостером зовут. Ну, вообще-то не так, но людям проще. Залезай. Мест полно. Точнее, мест-то как раз и нет, но ты особенный — тебе можно.

Тимоша поднялся в вагон.

Внутри было тепло и странно. По деревянным лавкам плавали те самые серые облачка — маленькие, пушистые, каждое чуть посапывало на свой лад. Одно похрапывало басом. Другое тихонько причмокивало.

— Это чьи? — прошептал он.

— Сны, — зевнул Компостер. — Не долетевшие. Понимаешь, есть такая работа — ночь штопать. Днем-то она рвется, ночь, вся истрепывается: где ссора, где страх, где просто человек весь день торопился и продырявил себе тишину. А к ночи все это — дыры да прорехи. И если их не заштопать, утро придет злое, серое, скомканное. Люди проснутся не выспавшись и весь день друг на друга рычать будут.

— А трамвай… чинит?

— Трамвай развозит сны по домам. Каждому — свой. Только вот. — Кот вздохнул и опустил уши. — Беда у нас, Тимофей. Вожатая наша, бабушка Стелла, — она у нас правит, — сегодня одну звезду упустила. Обронила. Та возьми и запутайся в рельсах на повороте у Верхнего озера. А без той звезды маршрут не замкнется. И половина города эту ночь пролежит вот как ты — глаза в потолок.

Тимоша посмотрел вглубь вагона. Там, в кабине, спиной к нему сидела крохотная старушка в форменной фуражке, вся седая, будто присыпанная сахарной пудрой, и печально качала головой.

— А почему я не сплю? — вдруг понял он. — Из-за звезды?

— Из-за нее, милый, из-за нее, — не оборачиваясь, откликнулась бабушка Стелла. Голос у нее был как шелест страниц. — Ты живешь ближе всех к повороту. К тебе первому дыра и добралась.

Поехали.

Трамвай тронулся мягко, без толчка, и Тимоша прилип к окну. Город плыл мимо, но не такой, как днем. Дома дышали. Из водосточных труб выглядывали любопытные тени. По брусчатке важно шествовал еж в цилиндре — куда-то по своим ежиным делам. А над Верхним озером висел туман, и в тумане что-то мерцало — тускло, обиженно, как уголек под пеплом.

Вот и поворот.

Звезда лежала прямо на рельсах — запуталась лучами в чугунных завитках старого ограждения, той самой ковки, что помнит еще кенигсбергские времена. Она была размером с тарелку, острая, растрепанная, и от нее во все стороны тянулись тонкие серебряные нити — будто кто-то опрокинул катушку с лунным светом.

Трамвай остановился. Двери открылись.

— Дальше — ты, — серьезно сказал Компостер. — Мы, коты, звезд не трогаем: обожжемся, шерсть дыбом, потом месяц лечи. А бабушке нельзя выходить из вагона, иначе он остановится совсем. Остаешься ты, Тимофей.

Тимоша сглотнул. Холодок пробежал под ребрами — мелкий, противный.

— А что делать-то?

— Распутать. Только не рви. Звезду рвать нельзя — она живая. Ты с ней поговори. Спой ей, что ли. Звезды страсть как любят колыбельные — они ж сами из них сделаны.

Мальчик вышел на рельсы. Присел на корточки. Звезда дрожала и колола пальцы, стоило ее тронуть, — сердито, как ежик, которого разбудили. Нити спутались намертво: узел на узле, петля на петле.

Тимоша не знал ни одной колыбельной целиком. Ни одной. Слова разбегались, как мыши.

И тогда он вспомнил, как мама, когда он был совсем маленький, гладила его по голове и не пела даже — просто тихо-тихо мурлыкала. Без слов. Одно только «м-м-м», низкое и теплое, как печка.

Вот это он и стал делать.

Замурлыкал. Неумело, сбиваясь, но искренне. И звезда — вздрогнула. Один лучик отпустил ограду. Потом другой. Нити ослабли, стали шелковистыми, потекли между пальцев прохладным светом. Тимоша распутывал их, а сам все мурлыкал, и звезда затихала, теплела, из колючей делалась пушистой — как одуванчик, как котенок, как самое-самое начало сна.

Последняя петля соскользнула.

Звезда вспыхнула — тихо, без огня, — и легла ему в ладони. Легкая. Совсем не жгла. Только теплая, будто живой хлеб.

— Ай да Тимофей! — Компостер захлопал в ладоши, то есть в лапы, и уронил свой компостер. — Неси ее сюда, скорее!

Бабушка Стелла приняла звезду обеими руками — бережно, как принимают уснувшего младенца, — и вставила ее куда-то в приборы над кабиной. Что-то щелкнуло. Загудело. И весь вагон осветился ровным золотым светом, а серые облачка-сны заворочались, встрепенулись и вдруг стали цветными: голубыми, розовыми, зелеными.

— Замкнулся маршрут, — выдохнула старушка и впервые обернулась. Лицо у нее было доброе-доброе, все в мелких морщинках, как печеное яблоко. — Спасибо, милый. Теперь весь город доспит свое. И ты — доспишь.

Трамвай покатил обратно.

Он развозил сны — притормаживал у каждого дома, и от него отделялось по облачку, вплывало в закрытое окно, в форточку, в щелочку под дверью. Басовитое похрапывающее облачко досталось дяде Боре. Причмокивающее — какой-то девочке на улице Тельмана. А над Верхним озером таял туман, и в черной воде отражались все-все звезды, до единой, целые и невредимые.

У самого Тимошиного дома трамвай встал.

— Приехали, — мягко сказал Компостер. — Твоя остановка, кондуктор.

— Я? Кондуктор?

— А кто ж еще. Звезду распутал, ночь заштопал. — Кот сунул ему что-то в карман куртки. — Держи. На память. И на всякий случай.

Тимоша спустился на брусчатку. Обернулся — сказать спасибо, — но трамвая уже не было. Ни рельсов, ни цифры «0», ни медового света. Только пустая улица, мокрый камень да фонарь, который больше не мигал, а горел спокойно и тепло.

В кармане что-то грело ладонь.

Мальчик поднялся к себе, лег под одеяло — и веки сами собой отяжелели, будто их кто-то ласково прижал. Последнее, что он услышал, — далекий-далекий звоночек. Один раз. Ласковый.

Утром он проснулся выспавшийся, как никогда в жизни.

За окном Калининград умывался осенним солнцем. Дворник шаркал метлой по каштановой аллее. Мама на кухне варила какао и напевала — что-то без слов, низкое и теплое.

Тимоша сунул руку в карман куртки, что висела на стуле.

Там лежал крохотный компостерный билетик. Синий, с золотой цифрой «0». А на обороте — мелким, кошачьим таким почерком: «Спишь спокойно? Значит, работаем. Твой К.»

Он улыбнулся и спрятал билет под подушку.

С тех пор Тимоша спал крепко. А если вдруг какой-нибудь ночью ему не спалось, он клал ладонь на билет под подушкой — и слышал далеко-далеко, за каштанами и черепичными крышами, тихий-тихий звон трамвая, который штопает ночь.

И засыпал.

Ночь в Вологде пахнет мокрым деревом и остывшими печами. К полуночи город становится тише воды — только река шуршит под деревянными сваями старого моста, да где-то на улице Засодимского скрипит незакрытая калитка. Скрип. Пауза. Снова скрип.

Варе одиннадцать. И она не спит уже третью ночь подряд.

Сон подходит к самому краю кровати, к порогу подушки — и отступает. Будто боится переступить. Варя лежит, считает трещины на потолке (их семнадцать, она давно сосчитала), слушает, как в трубах бормочет вода, и думает: почему всем спится, а ей нет? Мама спит. Кошка соседская спит. Даже голуби под крышей — и те, наверное, дрыхнут, спрятав головы под крыло.

А за окном на карнизе сидел кот.

Серый, лобастый, с одним рваным ухом. И глядел на нее в упор — не мигая, как умеют только коты да старые часы. Варя приподнялась на локте. Кот не шелохнулся.

— Ну что уставился, — шепнула она. — Холодно же там.

Кот повел ухом. Потом — она могла бы поклясться — кивнул. Коротко, по-деловому, будто говорил: собирайся, дескать, чего разлеглась. И спрыгнул с карниза в темноту двора.

Варя сама не поняла, как оказалась на улице. В валенках на босу ногу, в старой маминой шали. Так бывает в те часы, когда стрелки перевалили за полночь и все делается немножко понарошку. Тронешь мир пальцем — а он мягкий, как тесто.

Туман стоял по колено.

Молочный, густой, он лежал на мостовой ровным слоем, и деревянные дома выныривали из него, как корабли — темные, резные, с ослепшими окнами. Улица Засодимского вела вниз, к реке. Варя знала тут каждый дом: вот желтый, с наличниками-петухами, где живет учительница музыки; вот покосившийся, с флюгером в виде кота (флюгер этот, между прочим, скрипел на весь квартал, и его давно грозились снять). А вот дом, которого... не было.

Стоп.

Между двумя знакомыми домами, там, где вчера еще пустовал заросший лебедой участок, теперь стоял третий. Приземистый, в один этаж, с крылечком в три ступени. Из щелей ставень сочился теплый желтый свет. И кот сидел на нижней ступеньке — ждал, обернув лапы хвостом.

— Это твой дом, да? — спросила Варя.

Кот встал и толкнул дверь лбом. Дверь отворилась без единого звука.

Внутри пахло воском, сушеной мятой и еще чем-то — не то яблоками, не то самим временем, если у времени есть запах. У окна, спиной к двери, сидела старуха и работала. На коленях у нее лежала подушка-валик, вся утыканная булавками, а по подушке скакали, стучали, пересыпались деревянные палочки на нитках. Коклюшки. Варя видела такие в музее кружева, на Кремлевской площади. Только те лежали за стеклом, мертвые. А эти — жили.

Стук. Перестук. Тук-тук-тук.

— Не стой на пороге, — сказала старуха, не оборачиваясь. — Порог — это ничей край. На нем долго стоять нельзя, застрянешь между.

Варя шагнула внутрь. Половица вздохнула под валенком.

— Вы... кружевница?

— Была ткачихой. Была прачкой. Теперь вот — это. — Коклюшки в ее пальцах не останавливались ни на миг, будто жили отдельной жизнью, будто это не она ими двигала, а они — ею. — Садись, коли пришла. Кот зря не приводит.

Варя села на низкую скамеечку. И только теперь разглядела, что́ вытягивается из-под булавок, из-под пляшущих палочек. Не обычное кружево. Из подушки, миллиметр за миллиметром, наползало полотно — и было оно соткано из тумана. Из того самого, что лежал на улице. Серебристое, дышащее, с узором, который никак не удавалось поймать глазом: посмотришь прямо — просто дымка, а скользнешь мимо — и вот они, звезды, реки, спящие лица, поля под снегом.

— Что это? — выдохнула Варя.

— Сон, — просто сказала старуха. — Я плету городу сон. Каждую ночь — новый. Одному — про море, другому — про матушку, третьему — так, ни про что, легонький, чтоб только отдохнуть. Развешиваю по крышам, туман его разносит по форточкам. Оттого весь город и спит.

Варя помолчала. В груди у нее что-то дернулось — не больно, а так, будто внутри повернули ключик.

— А мне вы не плели? Я третью ночь не сплю.

Коклюшки замерли.

Впервые за весь разговор старуха обернулась. Лицо у нее было не страшное — морщинистое, доброе, а глаза светлые, почти прозрачные, как речной лед по весне.

— В том и беда, дитя. Твой сон я сплести не могу. Оборвалась ниточка. Смотри.

Она подняла подушку, и Варя увидела: среди сотен нитей, тугих и звонких, одна висела оборванной. Кончик ее тихонько тлел синим огоньком — то разгорался, то гас.

— Это твоя, — сказала кружевница. — У каждого своя, от макушки до самой земли тянется. Когда днем копишь — обиды, страхи, невыплаканное, — ниточка перетирается. У тебя перетерлась. Что у тебя стряслось, а? Три дня назад.

Варя опустила глаза. Валенки. Половица. Кот, который сел ей на ногу, теплый и тяжелый.

— Мы с папой поругались, — сказала она тихо. — Он уехал в командировку. А я ему на прощанье... я сказала, что не люблю его. Нарочно сказала. А он — в поезд. И я не успела. Понимаете? Не успела взять слова назад.

Тишина.

Долгая, гулкая; такая, в которой слышно, как в свече потрескивает фитиль и как за стеной, в тумане, спит целый город.

— Вот оно что, — протянула старуха. — Ну, это дело поправимое. Слово ведь не камень — обратно взять можно. Только сама я не сумею. Тут твои руки нужны. Держи.

И она вложила Варе в ладони две коклюшки. Гладкие, теплые, будто их только что кто-то держал. Тяжеленькие.

— Свяжи оборванное, — сказала кружевница. — Не бойся напутать. Сердцем плети, а не пальцами. Пальцы — они дуры, только мешают.

Варя взяла синюю тлеющую ниточку. Руки не слушались; коклюшки в них стучали не в лад, невпопад. Тук... тук-тук... тишина... тук. Но она думала про папу. Про то, как он подбрасывал ее к потолку, когда она была маленькой. Как учил различать созвездия во дворе на Ленивой площадке — вон Медведица, вон ее ковшик. Как пахло от его свитера — табаком и морозом.

И ниточка стала слушаться.

Синий огонек на конце разгорелся ровно, ярко. Варя вела его — неумело, зато честно — и вплетала в общее полотно. Стук пошел увереннее. Коклюшки будто сами вспомнили, чего от них хотят. А из-под булавок пополз новый узор: поезд в ночи, освещенное окошко, папа за столиком пьет чай в подстаканнике и смотрит на свое отражение в темном стекле. И — Варя видела это ясно — тоже не спит. Тоже мучается. Тоже не успел.

— Он вернется послезавтра, — сказала кружевница мягко. — Утренним. Ты встреть его на вокзале. И скажи. Не бойся — слова, они как эти вот нитки: рвутся легко, а связываются крепче прежнего. На узелке-то всегда толще.

Последний стежок.

Варя затянула петлю, и полотно сомкнулось — целое, без единой прорехи. По комнате прокатилась теплая волна, как от печки. Кот на ее ноге заурчал — низко, будто где-то далеко покатили бочку.

А веки у Вари вдруг налились тяжестью. Хорошей, доброй тяжестью — как в детстве, когда засыпаешь на заднем сиденье, а тебя несут в дом.

— Иди-ка ты домой, — донесся откуда-то издалека голос кружевницы. — Кот проводит. И это... спасибо, что руки не пожалела. Одной-то мне уже тяжело. Может, еще придешь? Ниток на всех не хватает.

— Приду, — пробормотала Варя. Или ей приснилось, что пробормотала. К тому часу разница уже стерлась.

Как она дошла до дому — не помнила. Помнила только туман, мягкий, как перина, и серую спину кота впереди, и звезды над крышами Засодимского — крупные, промытые, будто их кто-то только что развесил заново.

Она проснулась в полдень.

За окном звенела капель, солнце лежало на подушке желтым прямоугольником, и мама на кухне гремела чашками. На карнизе никакого кота не было. И дома чужого между желтым и покосившимся — тоже: пустырь как пустырь, лебеда да ржавое ведро.

Варя села в постели. И вдруг заметила: в кулаке она что-то сжимает. Разжала пальцы.

Коклюшка. Одна, деревянная, гладкая, теплая — будто ее только что держали чьи-то руки.

Через день, ранним утром, Варя стояла на перроне вологодского вокзала и высматривала в толпе знакомую куртку. Поезд подошел, зашипел, выдохнул. И когда отец спустился на платформу — небритый, помятый, с виноватыми глазами, — она не стала ждать. Побежала. И раньше, чем он успел раскрыть рот, выпалила все разом, на одном дыхании, про то, что любит, что не хотела, что глупая.

Отец подхватил ее, закружил. И ничего не сказал. А что тут скажешь. Узелок и без слов держит крепче прежнего.

С тех пор Варя спит хорошо.

А иногда — не каждую ночь, только в самые тихие, туманные — на карнизе появляется серый кот с рваным ухом. И смотрит. И тогда Варя достает из-под подушки деревянную коклюшку, накидывает шаль поверх пижамы и идет вниз, на улицу Засодимского, — плести городу сон. Кому про море. Кому про матушку. А кому — так, легонький, ни про что, чтобы только отдохнуть.

Ведь ниток по-прежнему на всех не хватает. А руки — они у того, кто хоть раз связал свою оборванную. Такие руки помнят.

В Изборске ночь начинается с воды.

Сначала замолкают Словенские ключи — все двенадцать разом, будто кто-то приложил ладонь к горлу земли, — а потом уже гаснут окна в домах вдоль Печорской, и лебеди на Городищенском озере складывают шеи под крыло. Тогда-то старый Ефим и разжигает свою мельницу.

Она маленькая. Приземистая, вросшая в берег ниже крепости, там, где стена Труворова городища сползает к воде седыми валунами, поросшими мхом. Днем мимо ходят туристы — щелкают крепостью, ахают на ключи, покупают у бабки Зины копченого леща и уезжают в Псков. Мельницу они не замечают. Кому она нужна, кривая, с треснувшим колесом, вечно закрытая на ржавый навесной замок.

А зря не замечают.

Потому что Ефим молол не муку.

То есть муку, конечно, тоже. Но обычную он молол днем, для виду, а по ночам — по-другому. Когда над озером всходила луна и клала на воду длинную дрожащую дорогу, старик открывал верхнее оконце, и в него — вы не поверите — сыпался свет. Тонкой струйкой, как крупа из прохудившегося мешка. Луна крошилась о край подоконника, свет собирался в деревянный ларь, и жернов, разгоняясь от подпущенной воды, перетирал его в муку.

Лунную.

Из этой муки Ефим пек по буханке в ночь. Одну. И к утру, пока темно, разносил по спящему Изборску — оставлял на подоконниках, на крылечках, у порогов. Кто съедал утром хоть крошку такого хлеба, тот следующей ночью спал крепко и видел добрые сны. Оттого и говорили в округе: в Изборске люди тихие, незлые. Высыпаются.

Помогали ему двое.

Мышь по имени Крупинка — серая, с одним рваным ухом, деловая до невозможности. Она жила в щели под ларем и следила, чтобы в лунную муку не попадала земная: тут же лезла, топорщила усы, пищала: «Ефим Палыч, недобор! Луны мало намолол, гляди, серостью пошло!» Знала свое дело лучше хозяина, хоть и была с наперсток.

И сыч. Старый, важный, с бровями. Сидел на балке под крышей и большей частью молчал; открывал клюв редко, но всегда по делу. Звали его Кузьмич. Он сторожил окно — если луна вдруг пряталась за тучу, ухал, и Ефим приостанавливал жернов, чтоб не гонять камень впустую.

Вот такая была ночная артель.

И все бы шло, как заведено сто лет, да однажды в июле луна не взошла.

Ефим ждал ее на обычном месте — над дальним краем озера, где сосны. Вода лежала черная, гладкая, пустая. Ни дорожки, ни блика. Час прошел. Другой. Ключи молчали, лебеди спали, а неба будто и не было — так, деготь, разлитый до края.

— Кузьмич, — сказал старик тихо. — Где ж она?

Сыч повернул голову — всю, целиком, как они умеют, — и долго смотрел в темень. Потом сказал, скрипуче, по слогам:

— Луны нет. Совсем.

— Как совсем?

— А так. Догорела.

Мышь высунулась из щели, поводила носом.

— Плохо дело, Ефим Палыч. Ой плохо. Без муки — без хлеба. Без хлеба Изборск не уснет. А не уснет — сами знаете.

Ефим знал. Он помнил ту зиму, тридцать лет назад, когда мельница стояла — колесо льдом схватило. Три ночи город не спал. И на третью — начали ссориться. По пустякам сперва, из-за забора, из-за козы, а к утру уж кто с кем не разговаривал. Невыспавшийся человек — он ведь как сухая щепка. Чиркни — вспыхнет.

Старик сел на мешок. Руки положил на колени. Старые руки, в муке, в мозолях, с синими венами, похожими на реки на карте.

— И что теперь.

Молчали все трое.

Потом сыч расправил крыло — медленно, будто разворачивал старый зонт, — и сказал:

— Есть один способ. Только он тебе не понравится.

— Говори.

— Луна не сама горит. Ее подкармливают ключи. Каждый из двенадцати отдает ей по капле света на закате — оттого они и молчат ночью, отдали, устали. Но нынче кто-то забрал их свет себе. Пойди по ключам. У каждого спроси. Найдешь тот, что жадничает, — вернешь. И луна затеплится снова.

— За ночь двенадцать ключей обойти?

— За ночь, — кивнул Кузьмич. — К рассвету не успеешь — луна погаснет насовсем. И муки больше не будет. Никогда.

Ефим встал. Колени хрустнули. Взял с гвоздя старую холщовую котомку, положил туда початую вчерашнюю буханку — последнюю, лунную, — и вышел.

Крупинка юркнула в котомку. Сыч полетел над головой, бесшумно, тенью.

Словенские ключи бьют из-под известнякового склона двенадцатью струями. Летом сюда венчаться приходят, монетки бросают, воду набирают в бутылки. А ночью — ночью это другое место. Вода светилась изнутри, чуть-чуть, зеленовато, как гнилушка в лесу. И у каждой струи будто кто-то дышал.

Ефим подошел к первому.

— Здравствуй, — сказал он воде, чувствуя себя дураком. — Не ты ли луну обидел?

Вода булькнула. И — не голосом, а прямо в голове у старика — отозвалась: «Не я. Иди дальше. Но оставь глоток хлеба, дорога длинная».

Он отломил крошку, бросил в струю. Пошел дальше.

Второй ключ. Третий. Четвертый.

Каждый отвечал одно: не я. И каждый просил хлеба. И Ефим отламывал — крошку, еще крошку, — а буханка-то одна, последняя, и таяла в руках, как снег.

К седьмому ключу хлеба осталось с кулак.

К десятому — с наперсток.

Мышь высунулась, поглядела на этот жалкий огрызок, пискнула:

— Ефим Палыч, а ну как последнему не хватит? А последний-то, может, и есть виноватый.

— Значит, не хватит, — сказал старик. — Что ж теперь.

Одиннадцатый ключ сказал: «Не я». И хлеба взял столько, что осталась одна корочка. Твердая. С ноготь.

Двенадцатый ключ бил выше всех — из самой верхней трещины в склоне, под кривой сосной. Ефим карабкался к нему на четвереньках, по мокрым камням, дыша тяжело, и думал: вот сейчас. Вот сейчас все и решится.

Он дополз. Сел. Отдышался.

И увидел, что двенадцатый ключ — светится ярче всех. Не зеленовато, как прочие, а бело, слепяще, будто в нем запрятали ту самую луну. Свет плескался в маленькой каменной чаше, переливался через край и стекал вниз, в темноту, зря.

— Вот ты где, — тихо сказал Ефим.

Вода в чаше заворочалась. И голос — не булькающий, как у других, а капризный, обиженный, тонкий — сказал:

— А чего это я все отдавать должна? Всю жизнь: капля луне, капля луне. А мне? Мне никто ни капельки. Я устала быть последней в ряду. Вот и придержала свое. Мое же.

Ефим сидел молча. Смотрел на этот жадный, обиженный свет. И вдруг понял — не сердцем даже, а как-то костями, устало, — что ключ-то прав по-своему. Последний. Крайний. Про которого всегда забывают, потому что до него дальше всего идти.

Он достал из котомки корочку. Последнюю. С ноготь.

Мышь пискнула:

— Ефим Палыч, это ж все, что есть! Себе оставьте, сил не будет обратно…

— Тише, Крупинка.

Старик протянул корочку к чаше.

— На. Тебе. Ты права — про тебя все забыли. И я забывал. Прости, что раньше не пришел.

Свет в чаше замер.

А потом — дрогнул. Тихонько так. И вода приняла корочку, и — Ефим готов был поклясться — всхлипнула.

— Мне… мне первый раз кто-то дал, — сказала струя. — А не взял.

И отпустила свет.

Весь разом. Он рванулся из чаши вверх, столбом, как молоко, вскипевшее из кастрюли, — вверх, в черное небо, и там, наверху, что-то тихо вспыхнуло. Разгорелось. Округлилось.

Луна.

Она взошла не с края озера, как всегда, а прямо над головой — полная, теплая, желтоватая, — и легла дорожкой на воду, и лебеди во сне зашевелились, и все двенадцать ключей вдруг запели разом, тонко, стеклянно, будто кто провел мокрым пальцем по краю бокала.

Ефим сидел на камне и плакал. От усталости, наверное. И смеялся заодно. Одно другому не мешало.

— Домой, — сказал он. — Молоть будем.

В ту ночь он намолол не одну буханку. Три. Луна крошилась в оконце щедро, полными пригоршнями, и жернов пел, и Крупинка бегала по ларю, проверяя, и Кузьмич довольно щелкал клювом на балке.

А к рассвету старик разнес хлеб по Изборску. По Печорской, по крепостному переулку, до самой бабки Зины. И одну, самую верхнюю, самую лунную буханку отнес наверх, к двенадцатому ключу, и положил на камень у чаши.

— Это тебе, — сказал. — Насовсем. Чтоб не забывали.

С тех пор двенадцатый ключ светится чуть ярче прочих. Если пойдете в Изборск — а вы сходите, это недалеко, автобус от Пскова, — поднимитесь к верхней сосне. Увидите: одна струя белее других.

Это она. Та, которой наконец-то дали, а не взяли.

А теперь закрывайте глаза.

Луна над Изборском взошла. Ключи поют. Мельница молет. Где-то на подоконнике остывает теплая лунная буханка — может, и на вашем.

Спите.

Туман в Выборге приходит первым. Раньше рыбаков, раньше света, раньше самого утра — вползает с залива по улице Водной заставы, гладит булыжник, ложится к порогам, как большая усталая собака.

Тимка не спал.

Он лежал в кровати на Прогонной, в квартире с наклонными потолками и окнами прямо на брусчатку — дом старый, шведский еще, мать говорила, ему лет триста, если архивы не врут, — и слушал, как где-то капает. То ли кран. То ли крыша. То ли само время подтекает где-то в углу, кап да кап, и никто не подставит ведро.

Спать он не умел. Вот так, честно: не умел, и все. Другие дети закрывают глаза — и падают куда-то вниз, в теплую яму без снов, а Тимка закрывал и продолжал думать. О контрольной. О том, что сказал Ромка на перемене. О том, почему вода мокрая, а огонь нет. К утру он выползал из постели серый и мятый, как забытая на подоконнике варежка.

А в эту ночь за окном качнулся огонек.

Не фонарь на столбе — те горели ровно, скучно, электрическим своим равнодушием. Этот был другой. Живой. Теплый. Он покачивался на уровне второго этажа, будто кто-то нес в кулаке кусочек вечера и боялся расплескать.

Тимка прилип носом к холодному стеклу.

Внизу, по мокрому булыжнику, шел старик. Длинный, сутулый, в пальто до пят и в шляпе, с которой стекал туман. На плече он держал шест — тонкий, выше него самого, — а на конце шеста горело то самое пламя. Старик подходил к чугунному фонарю на углу, тому самому, который днем стоял просто так, слепой и ржавый, и Тимка сто раз думал, что его давно пора спилить. Поднимал шест. Касался.

И фонарь загорался.

Но горел он неправильно. Не белым, не желтым — а каким-то закатным, розовато-медовым, тем цветом, каким небо бывает ровно одну минуту в сутки, перед тем как совсем стемнеет. И от этого света Тимке вдруг ужасно, до зевоты, до слез захотелось спать.

Он не лег. Он натянул штаны прямо на пижаму, сунул ноги в ботинки — не на ту, кажется, ногу, да какая разница, — и выскользнул на лестницу.

На улице пахло морем, палыми листьями и немножко корицей — где-то в подвале на Крепостной пекарь уже месил на утро, хотя до утра было как до Луны. Брусчатка блестела. Фонарь на углу лил свой медовый свет, и в этом свете сидел кот.

Серый. Дымчатый. Цвета соли, если соль оставить намокнуть.

— Поздновато для прогулок, — сказал кот.

Тимка не удивился. Ночью, если честно, ничему особо не удивляешься; ночь для того и придумана, чтобы в нее помещалось невозможное, а к утру закрывалось обратно, как книжка.

— Ты говоришь, — только и сказал он.

— Я много чего делаю, — кот зевнул, показав розовый язык. — Меня зовут Соль. А того, за кем ты крадешься, — Ефрем Осипыч. Фонарщик. Последний, вообще-то, во всем городе. Раньше их было двенадцать.

— А куда делись остальные?

— Спать легли, — просто ответил Соль. — Хорошая работа. Все, кто ей занимался, в конце концов очень крепко засыпают.

Старик к тому времени ушел вперед, свернул на Крепостную, и его огонек уже таял в тумане. Тимка припустил следом. Кот бежал рядом мягко, беззвучно, будто не касался камня.

— Что это за свет? — спросил Тимка на бегу. — Почему от него спать хочется?

— Потому что это вечерний свет, — сказал Соль. — Настоящий. Ефрем ловит его каждый день, за одну минуту до темноты, в тот самый миг, когда солнце уже ушло, а ночь еще не пришла. Между. Он копит этот свет в лампах и раздает городу. Чтобы люди засыпали по-человечески, а не ворочались, как ты.

Тимка сглотнул.

— А я почему не засыпаю?

Кот остановился. Посмотрел на него желтыми, как два маленьких фонаря, глазами.

— Потому что, малыш, над твоим домом лампа погасла. Одна-единственная. Самая главная. На Часовой башне.

Они как раз вышли на площадь.

Часовая башня стояла посреди Выборга, как всегда — тяжелая, каменная, с зеленой шапкой и старыми часами, которые давно показывали то, что им вздумается. Ефрем Осипыч ждал их у подножия. Вблизи он был совсем древний: лицо в морщинах, как кора, глаза выцветшие, а руки — большие, спокойные руки человека, который сто лет делал одно и то же и делал хорошо.

— Не спится, значит, — сказал он Тимке. Не спросил — сказал, будто и так знал. — Верхняя лампа погасла три зимы назад. Мне туда уже не подняться, ноги не те. А без нее половина города спит вполглаза. И ты в том числе.

Он протянул Тимке шест. Тот оказался легким, теплым, живым — как ветка, которая еще помнит, что была деревом.

— На конце — последняя искра сегодняшнего заката, — сказал старик. — Одна. Донеси ее наверх, до самой лампы. Не побеги. Не задержи дыхание — от этого она гаснет. Просто дыши ровно и иди. Сможешь?

Тимка задрал голову. Башня уходила в туман, и вершины видно не было — только смутный намек, только тьма, в которую вкручивалась узкая каменная лестница.

— А если погашу?

— Тогда завтра поймаем новую, — пожал плечами Ефрем. — Закат бывает каждый день, мальчик. В этом вся его доброта.

И Тимка пошел наверх.

Ступени. Холод под пальцами. Дыхание — вдох, выдох, ровно, ровно, как учил старик. Искра на конце шеста дрожала, будто ей было страшно, и Тимка вдруг понял, что это он сам дрожит, а искра только повторяет.

Выше.

За узкими окошками проплывал спящий город. Крыши. Флюгеры. Круглая башня внизу, похожая на шахматную ладью. Залив, укрытый одеялом тумана, и одинокая лодка, забытая у причала. Луна выкатилась из-за облака — круглая, желтая, слегка щербатая с одного бока — и посмотрела на Тимку с любопытством, как соседка из-за занавески.

Он шел и вдруг перестал думать.

Впервые в жизни — понимаете? Ни про контрольную, ни про Ромку, ни про то, почему вода мокрая. Только ступени, только дыхание, только теплый огонек в кулаке. Голова стала пустой и светлой, как вымытое к празднику окно.

Наверху был ветер и была лампа.

Огромная, чугунная, с закопченными стеклами, слепая уже три зимы. Тимка поднес шест. Рука не дрожала. Искра потянулась к фитилю — медленно, лениво, как кошка потягивается спросонья, — и вспыхнула.

Медовый свет разлился по площади. Потек по улицам, по крышам, забрался в окна, лег на подушки спящих. И весь Выборг — старый, каменный, туманный — разом вздохнул и уснул еще крепче; было слышно, как во всем городе разом стихло последнее «не спится».

Внизу Ефрем Осипыч снял шляпу.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь можно.

И Тимка не заметил, как оказался снова на площади, и не заметил, как Соль потерся о его ботинок, и совсем уж не заметил, как старик коснулся его лба теплой большой ладонью — той самой минутой заката, спрятанной про запас.

— Спи, — сказал фонарщик. — Ты заслужил.

Проснулся Тимка в своей кровати.

За окном был день — обычный, серенький, выборгский. Брусчатка блестела после дождя. Фонарь на углу стоял слепой и ржавый, как всегда, и никакого шеста, никакого старика.

Но спал Тимка в ту ночь так, как не спал ни разу в жизни: глубоко, тепло, без единой мысли. И потом каждую ночь тоже.

А на подоконнике, снаружи, сидел серый кот цвета мокрой соли. Сидел и смотрел — не на Тимку, а куда-то на Часовую башню, где в самой вышине, если приглядеться, теплился один медовый огонек. Тихий. Теплый.

Горит до сих пор, говорят.

Спи и ты.

Ночь в Мышкине пахнет остывшей печкой и рекой.

Волга внизу лежит черным зеркалом, и в этом зеркале плавает луна — большая, желтоватая, как головка старого сыра. Тихо. Так тихо, что слышно, как в бабушкином доме на Никольской тикают ходики, как оседает под ветром старая береза во дворе, как где-то за печкой скребется кто-то маленький и упрямый.

Тасе не спалось.

Ее привезли к бабушке Зине на все лето, и первые ночи в чужой тишине всегда даются трудно — дома-то, в Ярославле, за окном троллейбусы, соседи, а тут ничего. Пустота и звезды. Девочка лежала на кровати с блестящими шишечками, считала тени от березы на потолке и уже почти-почти утонула в дреме, когда из-за печки вышла мышь.

Не простая мышь.

В шапочке из половинки желудя. С крохотным фонариком — а в фонарике, если приглядеться, сидел живой светлячок и старательно горел. Мышь встала на задние лапки, поправила шапочку и сказала голосом сухим и вежливым, будто старичок-библиотекарь:

— Простите за беспокойство. Вы ведь Таисия? Внучка Зинаиды Павловны? Мне очень, очень нужна ваша помощь. Иначе город не уснет.

Тася села. Ей бы испугаться, наверное. Но страха не было — было любопытство, теплое и щекотное, как когда суешь руку в мешок с семечками.

— Какой город? — прошептала она.

— Наш. Мышкин. — Мышь вздохнула так, что фонарик качнулся. — Вы, люди, думаете, что засыпаете сами. Ах, если бы. Каждую ночь кто-то должен завести городу сон. Как ходики. Есть Лунный ключ — им заводят тишину над крышами, и тогда весь Мышкин закрывает глаза: и люди, и коровы, и даже сомы в Волге. А ключ пропал. Вечером был, а к полуночи — нет. И вот уже третий час никто в городе не может заснуть. Слышите?

Тася прислушалась.

И правда — в соседнем доме кто-то ворочался и кашлял. Дальше, у Мясниковых, плакал младенец, и его никак не могли укачать. Где-то тоскливо, безнадежно лаяла собака. Город лежал с открытыми глазами и не понимал, что с ним такое.

— А почему я? — спросила девочка, натягивая на ноги бабушкины валенки прямо на босу ногу.

— Потому что вы еще верите, — просто ответила мышь. — Взрослые уже нет. А ключ увидеть может только тот, кто верит. Меня зовут Никодим, я хранитель мышиного города. Идемте. У нас мало времени: если до первого петуха сон не завести, город проснется разбитый и злой, и лето пойдет наперекосяк.

Вот так Тася оказалась ночью на улице.

Мышкин спал — вернее, притворялся, что спит, а сам мучился бессонницей. Деревянные дома с резными наличниками стояли плечом к плечу вдоль Никольской, и в каждом окне то вспыхивал, то гас свет: люди вставали попить воды, снова ложились, снова вставали. Луна висела над колокольней Успенского собора и заливала булыжник холодным молоком. От реки полз туман — мягкий, будто кто-то распустил на берегу огромный клубок серой шерсти.

— Куда идем? — Тася шла, и валенки шаркали по мостовой.

— К тому, кто видел последним. — Никодим шагал впереди, фонарик подпрыгивал. — К Коту.

Девочка остановилась.

— К коту? Но кот же... он же вас...

— Съест? — Мышь усмехнулась в усы. — Барсик? Ну что вы. Барсик — ночной страж перекрестков. Мы, мыши, и коты только притворяемся врагами — при свете дня, для порядка. А ночью у нас перемирие. Ночь всех мирит, разве вы не знали?

Барсик сидел на углу Никольской и Угличской, где стоит старый купеческий дом с облупившимися колоннами. Огромный, полосатый, с драным ухом. Глаза его светились в темноте двумя зелеными монетами. Он смотрел на мышь и девочку без всякого голода — только с усталой мудростью очень старого существа.

— Я знал, что ты придешь, Никодим, — сказал кот, и голос у него был низкий, как виолончель. — Ключ я видел. Его унесла сорока. Ты же знаешь сорок — тащат все, что блестит, а Лунный ключ блестит сильнее всего на свете. Она свила гнездо на самой верхушке колокольни. Там теперь и ключ.

— На колокольне! — ахнул Никодим. — Да туда мыши сто лет не подняться!

— Мыши — нет, — согласился Барсик и медленно перевел зеленые глаза на Тасю. — А человеку — можно. Если человек не боится высоты.

Тася сглотнула. Высоты она, честно говоря, боялась. Но собака вдалеке все лаяла, и младенец у Мясниковых все плакал, и весь несчастный бессонный город будто просил ее: ну пожалуйста.

— Я попробую, — сказала она.

К колокольне шли через спящий рынок, мимо музея — того самого, где живут деревянные, глиняные, тряпичные мыши со всего света, потому что Мышкин — единственный на земле город, названный в честь мыши. Проходя мимо темных витрин, Тася могла бы поклясться, что все эти сотни игрушечных мышей повернули к ней головы и тихонько, одобрительно пискнули. Может, показалось. А может, и нет — ночью в Мышкине всякое бывает.

Колокольня уходила в туман.

Внутри пахло голубями и старым камнем. Винтовая лестница вилась вверх, стертые ступени под валенками казались бесконечными. Никодим освещал путь светлячком, Барсик шел замыкающим и мурлыкал что-то ободряющее. Тася считала ступени, чтобы не думать о том, как высоко. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Или не сто. Кто их считал.

Наверху, под самыми колоколами, гулял ветер и было светло от луны. А в углу, между балок, чернело сорочье гнездо — большое, растрепанное, все утыканное блестящим хламом: фольгой, битым стеклом, чьей-то сережкой. И среди этого мусора лежал он.

Лунный ключ.

Маленький, серебряный, с бородкой в форме полумесяца. Он не отражал свет — он светился сам, изнутри, тихим и добрым светом, от которого сразу хотелось зевнуть и свернуться клубочком.

Сорока сидела на балке и стерегла добро. Она нахохлилась, стрельнула на девочку черным бусинным глазом и заверещала:

— Мое-мое-мое! Блестит — значит мое! Не отдам!

Тася не стала спорить.

Она вспомнила, как бабушка Зина говорила: с жадным ругаться — только злить, а вот предложить обмен — другое дело. Девочка порылась в кармане ночнушки и нашла там, к своему удивлению, стеклянный шарик — синий, с золотой спиралькой внутри. Как он туда попал, бог весть. Но он блестел в лунном свете так, что даже Барсик прищурился.

— Смотри, какой красивый, — сказала Тася сороке ласково. — Он синий. У тебя такого нет. Давай меняться: я тебе шарик, ты мне тот старый ключик. Он же тусклый совсем, а шарик — гляди, как горит.

Сорока склонила голову. Жадность боролась в ней с жадностью — это, вообще-то, самая тяжелая борьба на свете. Наконец птица подхватила ключ клювом, положила его на край гнезда, цапнула шарик и, довольная, спрятала под крыло.

— Меняю-меняю! Синий лучше! Дура ты, девчонка!

Тася улыбнулась и взяла ключ. Он был теплый.

— Скорее, — прошептал Никодим. — Небо на востоке уже сереет. Заводить надо с колокольни — отсюда сон расходится над всеми крышами.

— Но я не умею!

— Умеешь. — Кот тронул ее лапой, мягко, без когтей. — Просто поверни ключ в воздухе и подумай обо всех, кто внизу. Пожелай им доброй ночи. По-настоящему.

Тася подняла ключ к луне.

И повернула — раз, другой, третий, будто заводила огромные невидимые часы. И, поворачивая, думала о плачущем младенце Мясниковых, о лающей собаке, о бабушке Зине, которая наверняка уже хватилась внучки и переживает, о всем этом крохотном городке, что прижался к великой реке и так хочет спать.

Спите, — думала она. — Спите, миленькие. Все хорошо. Луна на месте, река на месте, я тут. Спите.

И город уснул.

Это случилось разом, как выдох. Собака вдалеке зевнула и легла. Младенец у Мясниковых причмокнул и затих. Один за другим гасли беспокойные огоньки в окнах, и над крышами разлилась та густая, спокойная, бархатная тишина, какая бывает только в глубоко спящих городах. Туман от реки поднялся и укрыл Мышкин, как одеяло — до самого подбородка.

— Получилось, — выдохнул Никодим и снял шапочку. — Спасибо тебе, Таисия. От всего мышиного города.

Обратно Тася почти не помнила, как шла. Ноги несли сами, глаза слипались. Барсик проводил их до калитки на Никольской и сел на завалинку — сторожить. Никодим забрал Лунный ключ и на прощание пожал девочке палец крохотной теплой лапкой.

— А завтра? — сонно спросила Тася. — Ты придешь завтра?

— Приду, если понадоблюсь. А ты спи. Ты хорошо потрудилась. Заслужила самый сладкий сон в Мышкине.

Девочка забралась под одеяло, еще хранившее ее тепло. Валенки скинула на пол. Луна заглянула в окно, погладила ее по щеке лучом — и Тася уснула, не досчитав ни одной тени.

Утром бабушка Зина нашла на полу мокрые валенки и удивилась. А на подоконнике, снаружи, лежал синий стеклянный шарик с золотой спиралькой — будто кто-то принес его в подарок и не решился разбудить. Бабушка покачала головой, положила шарик на полку между фарфоровых мышек и ничего не сказала.

А Тася спала до полудня и улыбалась во сне.

И снилось ей, что весь город Мышкин, все его домики и лодочки, все коровы, коты, сомы и мыши плывут вместе с ней по тихой лунной реке — прямо в утро.

Костя Малахов чинил краны в пятиэтажках Самары четвертый год и повидал, как ему казалось, все.

Волосы в сифоне размером с небольшую кошку — видел. Жильцов, которые сами, без спроса, врезали кран в общий стояк и потом удивлялись, откуда потоп — сколько угодно. Одного деда, который тридцать лет мыл в раковине сапоги и искренне не понимал претензий — тоже.

Вторник начался как обычно. Дождь. Маршрутка. Диспетчерша Люда с термосом и вечным «Малахов, ты где ходишь».

А потом пришла заявка, от которой Люда почему-то поежилась.

— Стахановская, двенадцать. Подвал. Вода не течет.

— Так перекрыли где-то, — зевнул Костя. — Делов-то.

— В том и штука, — Люда понизила голос, хотя в диспетчерской они были вдвоем. — Не перекрыта. Задвижки открыты, а воды нет. И… Малахов. Туда с утра Витька пошел. Витька Сомов. И назад не вышел. Телефон молчит.

Костя хмыкнул. Витька Сомов был известен тем, что «выходил на заявку» и всплывал через два дня в гараже у свояка. Так что пугаться было нечего.

Он взял сумку, разводной ключ, фонарь. Поехал.

*

Дом двенадцать по Стахановской был обычной хрущевкой. Серой. С будкой во дворе и объявлением «Кто гадит у подъезда — сдохнет». Народная поэзия.

Дверь в подвал была открыта. Из темноты тянуло — не сыростью, к сырости Костя привык. Тянуло холодом. Таким, знаете, от которого зубы ноют, хотя на улице плюс двенадцать.

Он включил фонарь и полез вниз.

Подвал как подвал. Трубы в паутине, задвижки, лужи. Старый чугунный стояк толщиной в руку, весь в подтеках ржавчины — таким уже полвека, меняли когда царь Горох был слесарем. Луч фонаря пополз по трубам.

И остановился.

На стояке кто-то сидел.

Маленький. С кошку. Бородатый — борода седая, до пупа, а сам в чем-то вроде рубахи из мешковины. Глаза у него светились тускло-желтым, как дежурные лампочки в подъезде. И смотрел он на Костю с таким выражением, с каким Костя сам смотрел на самопальную врезку в стояк.

Костя не заорал. Он потом сам себе удивлялся, но не заорал. Просто сел на корточки, чтоб не нависать, и сказал первое, что пришло в голову:

— Здорово. Ты Витьку не видел?

Существо моргнуло. Медленно.

— Который до тебя приходил? — голос у него был скрипучий, как несмазанный вентиль. — Который трубу мою пинал ногой? Видел. Спит теперь. Пусть спит, дурень. Ногами он трубу.

— А ты, значит, кто? — осторожно спросил Костя.

— Домовой я, — буркнуло существо. — Стоячный. За водой в доме смотрю. Пятьдесят лет смотрю, с самой стройки. А теперь смотреть нечего. Ушла вода. Совсем ушла.

Костя огляделся. Профессионально. Задвижки — действительно открыты, все. Он тронул трубу — сухая. Приложил ухо — глухо. Ни гула, ни капли. Так не бывает. Вода в стояке — она всегда есть, хоть капля, хоть воздух с бульканьем.

— Слушай, дед… домовой. А чего ушла-то? С чего вдруг?

Домовой сгорбился еще сильнее.

— Обидели ее. Воду. Жильцы, — он махнул сухонькой лапкой наверх. — С пятого этажа новые въехали. Ремонт затеяли. Старую разводку выдрали, свою кинули — кривую, не по уму. Трубы гнутые, углы задранные. Вода по такой не идет — она обиды не любит, когда ее через пень-колоду гонят. Она и свернулась. Ушла в землю. А без воды и я истаю. Домовой без воды в доме — что мужик без… ну сам понимаешь.

Костя понимал.

И вот тут в нем проснулся не мистический ужас, а честная профессиональная злость. Потому что «новые жильцы затеяли ремонт и кинули кривую разводку» — это был не сказочный сюжет. Это была его каждодневная боль. За такое он готов был душу вынуть без всякой магии.

— Стояк на пятом, значит, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Ну пойдем глянем на твою обиженную. Показывай, где новые накрутили.

Домовой поглядел на него недоверчиво. Потом — впервые — в желтых глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

*

На пятом этаже пахло свежим цементом и деньгами. Дверь железная, за дверью — грохот перфоратора и молодой мужик в очках, весь на нервах, потому что «у нас тут ремонт, какая еще вода».

— Такая, — сказал Костя, протискиваясь в санузел. — Что вы весь стояк без воды оставили. Дом. Все двадцать квартир.

Санузел был — картина маслом. Полипропилен, накрученный человеком, который смотрел один ролик и решил, что все понял. Углы задраны, уклон против всех законов, редуктор стоит задом наперед, а на подаче — Костя аж крякнул — обратный клапан, воткнутый не в ту сторону. Клапан, который просто-напросто запер всю воду.

Никакой мистики. Обратный клапан наизнанку.

Обижена вода, ага. Обидишься тут.

— Кто ставил? — спросил Костя.

— Сам, — гордо сказал мужик. — По видео.

— Оно и видно.

Костя работал сорок минут. Перевернул клапан. Выправил уклон, перекинул пару колен, срезал лишнее. Ругался вполголоса — незлобиво, привычно, как молитву. Мужик стоял над душой и все порывался помочь, но Костя молча отодвигал его локтем.

А когда открыл задвижку внизу — стояк загудел.

Сначала кашлянул воздухом. Плюнул ржавой водой. А потом пошел ровно, полно, гулко — на все пять этажей, и Костя слышал, как по всему дому радостно захрипели краны, которые жильцы забыли закрыть.

В подвале, когда он спустился собрать инструмент, домовой ждал. И был он уже не серый, не истаявший — порозовел, борода распушилась, глаза горели ровно и сыто.

— Вернулась, — сказал он. — Слышишь, как поет? Вернулась.

— Ну а куда она денется, — Костя закрутил последнюю гайку. — Клапан наизнанку был. Делов-то.

Домовой глядел на него долго. Потом полез куда-то за трубу и вытащил — Костя не поверил глазам — сушку. Обычную, как в детстве, только очень старую, каменно-твердую.

— На, — сказал домовой торжественно. — Дар. Не простой. Кто мой хлеб взял, тому в его ремесле я должник по гроб. Будет тебе теперь слышно, где вода болеет, во всем городе. Услышишь заранее. Только… — он замялся, — есть в Самаре дома, где не я живу. Где худые сидят. Голодные. Они воду не берегут — они ее пьют. И там уже не клапан наизнанку, парень. Там хуже.

Костя взял сушку. Сунул в карман спецовки. И вдруг — правда, что ли? — услышал.

Весь дом. Как гудит вода по стоякам, как в двадцать первой квартире сопливит бачок, как на третьем этаже вот-вот потечет гибкая подводка, купленная на рынке за копейки. Услышал — и голова слегка поплыла.

А сквозь этот гул, откуда-то издалека, с другого конца города, пробилось что-то еще. Не журчание. Не капель.

Чмоканье. Как будто где-то очень большое и очень голодное пило воду через соломинку. И никак не могло напиться.

Костя поднялся из подвала на свет. Достал телефон — восемь пропущенных от Люды.

— Малахов! Ты живой? — заорала диспетчерша. — Тут заявка, Пятигорская, шестнадцать, подвал топит, а слесаря говорят, спускаться боятся, там… там воет что-то!

Костя посмотрел на сушку в кармане. Потом — в сторону Пятигорской.

— Еду, — сказал он. — Только ключ разводной побольше возьму. И… Люд. Витьку Сомова найдут скоро. Спит он. В подвале на Стахановской. Живой. Дурень просто.

В Вологде туман приходит с реки, как будто кто-то стелет по улицам холодную простынь. Он ложится на брусчатку Благовещенской, обнимает резные наличники домов на Засодимского, пробует на ощупь колокольни Софийского собора — и замирает. Замирает и висит. До утра.

Тишина.

В этот час не спит только Пелагея Гордеевна. Восемьдесят один год ей, если верить паспорту, а паспорту она не очень-то верит. Живет в деревянном доме на углу, том самом, с голубыми ставнями, где внизу когда-то была лавка, а теперь просто сени, пахнущие сушеной мятой и старым деревом. Пальцы у нее кривые, как корешки хрена. И коклюшки в этих пальцах пляшут так, будто им до сих пор двадцать.

Она плела кружево. Всю жизнь плела — с тех пор, как мать посадила ее за подушку-валик и сказала: гляди. И она глядела. Вологодское кружево, если кто не знает, штука хитрая: нитяная дорожка вьется-вьется, не обрываясь, обходит саму себя, завязывается в морозные узоры, и ты сидишь над ней, как над картой чужой страны, куда никогда не попадешь.

В ту ночь коклюшки стучали особенно звонко. Тук-тук. Тук. Будто дятел в стену.

А за окном — луна. Полная, желтоватая, с щербинкой сбоку, точно надкушенный блин.

— Опять ты, — сказала Пелагея Гордеевна.

Это она коту. Кот был черный, с одним белым ухом, звали его Тихон, и он имел скверную привычку садиться на самую середину сколка — так называется бумага с наколотым узором, по которой плетут. Садился и смотрел. Осуждающе.

— Слезь. Мешаешь.

Кот не слез. Кот зевнул, показав розовую пасть, и вдруг — тихо, буднично, как сосед через забор, — сказал:

— А ты неправильно плетешь, Гордеевна.

Старуха коклюшку не выронила. Вот что значит рука твердая: восемьдесят один год, говорящий кот в доме, а рука — не дрогнула. Только глаза сузились.

— Это я-то неправильно? Да я, милый, сорок лет в артели первой была. Мои воротники в Париж возили. В Париж!

— Возили, — согласился Тихон и почесал за белым ухом задней лапой. — Только ты нитку тянешь, а ее отпускать надо. Кружево дышит. А ты его душишь.

В печке треснуло полено. Где-то далеко, на Соборной горке, ударили часы — один раз, гулко, и звук поплыл по туману, как круги по воде.

Час ночи.

— Слушай сюда, — кот спрыгнул со сколка на подоконник и стал вдруг весь серебряный от луны, каждая шерстинка — как иней. — Раз в году, в лунный час, кружево можно сплести не из ниток. А из тумана. Из того самого, что за окном. И если сплетешь — оно исполнит, чего сердце просит. Одно. Одно-единственное желание, Гордеевна. Не боле.

Старуха хмыкнула. Она вообще была не из тех, кто верит в сказки; она в них не верила даже маленькой, когда мать рассказывала про водяных на реке Вологде и про то, что нельзя стирать белье в полночь. Не верила. А белье в полночь все равно не стирала — на всякий случай.

— И как же его плести, туман твой?

— Открой окно.

Она открыла. Холод вполз в комнату, влажный, речной, пахнущий тиной и почему-то яблоками. И туман потянулся к ней — тонкими прядями, будто седые волосы, будто расчесанный лен. Пелагея Гордеевна протянула руку. Схватила прядь.

И — надо же — прядь не растаяла. Легла на ладонь прохладной ниткой, чуть влажной, чуть светящейся.

Руки сами вспомнили, что делать.

Она намотала туман на коклюшки — те сразу отяжелели, налились лунным молоком, — и пошла плести. Тук-тук. Тук. Только теперь звук был другой, мягкий, будто по подушке хлопали. Узор побежал сам, обгоняя пальцы: вот снежинка, вот ветка, вот птица с распахнутым крылом. Старуха и не думала о таком узоре. Он рождался помимо нее.

— О чем просить-то будешь? — спросил кот с подоконника.

И вот тут она задумалась.

Потому что — а о чем? Денег? Куда ей деньги, гроб золотом не обобьешь. Здоровья? Так болеть особо нечему, тело свое она знала, как знают старый скрипучий дом: где половица провалится, где дверь заедает. Молодости? Тьфу. Один раз пожила, хватит.

Коклюшки стучали. Узор рос. Уже целое полотно свисало с валика — прозрачное, лунное, живое; оно колыхалось от дыхания, и в его петлях запутались крохотные капельки, каждая — как звездочка.

И Пелагея Гордеевна вспомнила.

Вспомнила сестру. Младшую, Настю. Как они девчонками бегали по Кремлевской площади, кормили голубей коркой, как таскали друг у друга ленты. Как Настя вышла замуж и уехала — далеко, в Архангельск, что ли, а может, еще дальше, — и они рассорились из-за какой-то ерунды. Из-за наследства матери, из-за подушки для плетения, из-за деревянной шкатулки — ерунда, ей-богу, ерунда, а поди ж ты. Полвека не разговаривали. Настя умерла девять лет назад. Пелагея узнала из письма от племянницы, которую и в лицо не помнила.

Вот о чем заныло в груди. Не сжалось сердце — нет, это в книжках сердце сжимается. У нее просто где-то под ребрами будто провернули тупой ключ в ржавом замке. Медленно. Больно.

— Я бы... — она сглотнула. — Я бы прощения попросила. У Насти. Только у кого теперь просить-то, у земли сырой?

Кот молчал. Луна светила.

А кружево вдруг перестало слушаться пальцев. Оно потянулось само — вверх, к окну, к туману, — и в его переплетениях, в дрожащей серебряной паутине, проступило лицо. Женское. Старое, доброе, с такими же, как у Пелагеи, глубокими морщинами у глаз, что бывают только у тех, кто много смеялся.

Настя.

— Дура ты, Паша, — сказало лицо в кружеве. Голос был тихий, будто из-за стены, будто вода под льдом. — Из-за шкатулки-то. Я ж ее тебе оставить хотела. Всегда хотела. Забери, она у племянницы, на чердаке, синяя такая, с петухом.

— Настя... — старуха привстала. Коклюшки посыпались на пол, застучали, раскатились. — Настенька, прости меня, старую козу, я ж...

— Да прощаю. Давно простила. Мертвым легко прощать, Паша. Это вам, живым, все некогда.

И лицо улыбнулось. И туман качнулся. И кружево — то самое, лунное, — тихо-тихо распустилось, петля за петлей, нитка за ниткой, будто кто-то сматывал его обратно в клубок ночи. Прядь за прядью уходило в окно, к реке, домой.

Последней растаяла улыбка.

Пелагея Гордеевна сидела в пустой комнате. За окном серело — не то поздняя ночь, не то ранняя рань, в июле их и не разберешь. Туман поредел, отполз к реке, оголил мокрую брусчатку Благовещенской, блестящую под последним фонарем.

— Вот и все желание, — сказала она в тишину. — А я-то думала, что-нибудь эдакое загадаю.

На подоконнике никого не было. Только черная шерстинка с белым кончиком лежала на краю — да и та, может, померещилась.

Утром она позвонила племяннице. Первый раз за девять лет. Долго набирала номер, ошибалась, потому что пальцы дрожали, а очков для чтения, как назло, не находилось. Синяя шкатулка с петухом и вправду сыскалась на чердаке — под старым тулупом, в паутине, тяжеленькая. Внутри — материнские коклюшки, костяные, пожелтевшие, и записка Настиной рукой: «Паше. Мириться будем на том свете, раз на этом дуры».

Пелагея Гордеевна прочитала. Усмехнулась. И заплакала — легко, без надрыва, как плачут, когда с души снимают камень, который сам себе на нее и положил.

А вечером снова села за подушку. Наладила сколок, разложила коклюшки — и старые, костяные, тоже. Кот Тихон явился неведомо откуда, вспрыгнул на подоконник, но на сколок садиться не стал. Умылся. Уставился на луну.

Молчал. Коты вообще-то не разговаривают, все это знают.

Но иногда — в лунный час, когда туман приходит с реки и грань между тем, что было, и тем, чего не вернуть, делается тонкой, как нитка на коклюшке, — иногда стоит просто открыть окно.

И поплести немного.

Спокойной ночи, Вологда.

Ночь легла на Мышкин осторожно, будто боялась разбудить город. Волга внизу дышала туманом. Где-то на Успенской брехнула собака — и смолкла, устыдившись.

Аленка не спала.

Восьмой день гостила она у бабушки, восьмую ночь глаза не хотели закрываться, а если и закрывались — толку с них было как с дырявого ведра: вода уходит, а напиться не успеваешь. В городе, откуда ее привезли, засыпалось легко под гул машин и лифта. Здесь же тишина стояла такая плотная, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. И вот эта самая тишина не пускала сон.

Луна заглядывала в окошко деревянного дома на Никольской. Половицы пахли воском и сушеной мятой. Бабушка спала за стенкой, посапывая ровно и уютно, — вот кому сон дался без спроса.

А ровно в полночь из-за печки послышался деликатный кашель.

Так кашляют, когда очень хотят, чтобы их заметили, но воспитание не позволяет сказать «эй, я тут». Аленка приподнялась на локте.

Из щели между печью и половицей вылез мышонок. Не простой — в жилетке табачного цвета, с крохотными часами на цепочке и в очках, сползших на самый кончик носа. Он снял их, подышал, протер полой жилетки. Водрузил обратно.

— Опять не спим, — сказал он не то с укором, не то с сочувствием. — Восьмая ночь. Я считаю. У меня, знаете ли, работа такая — считать.

— Ты кто? — прошептала девочка. Удивиться толком она не успела; в этом городе, где мышей рисуют на каждом заборе и держат целый музей, говорящий мышонок казался почти уместным.

— Хранитель, — он поклонился. — Смотритель Мышкинского сонного склада. Должность скромная, зато древняя. Пойдемте. Ваш сон потерялся, а без вас его не сыскать.

Потерялся сон. Надо же.

Она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок — тот пах сеном и чем-то еще, теплым, как детство самой бабушки, — и они вышли.

Мышкин ночью был другой.

Днем это городок как городок: резные наличники, купеческие лабазы, лоточники с пряниками, туристы с теплохода, которые ахают на каждую мышь. А сейчас — ни души. Фонари на Успенской площади горели вполнакала, желто и сонно. Успенский собор стоял белой громадой, и золото на кресте не блестело, а мерцало, будто и оно задремало стоя. Туман поднимался от реки по улочкам, заворачивал за угол Карла Маркса, полз к рыночной площади. Тихо было. Так тихо, что Аленка слышала, как под валенком хрустит первый ледок в лужице.

— Быстрей, — поторапливал мышонок, семеня впереди. — Пока паром не ушел.

— Какой паром? Ночью?

— Ночной, разумеется. Дневной возит людей. Ночной — сны.

Они спустились к Волге по деревянной лестнице, у которой Аленка днем считала ступеньки и всегда сбивалась. Река лежала черная и гладкая, а на том берегу тонкой ниткой светились огни — не то деревня, не то отражение звезд, кто их разберет в такой час. У причала стоял паром. Не железный, здешний, а маленький, дощатый, с фонарем на носу; за штурвалом дремал кот — рыжий, огромный, важный, как городничий.

Кот приоткрыл один глаз.

— Двое, — сказал мышонок. — Девочка и ее сон. Сон, правда, еще поймать надо.

Кот зевнул, показав розовую пасть, и лениво повел лапой: садитесь, мол. И странное дело — мышь и кот, а не ссорились. Ночью, видать, у всех перемирие.

Паром отошел беззвучно. Вода даже не плеснула. Туман расступался перед фонарем и смыкался за кормой, и Аленке казалось, что плывут они не по Волге, а по молоку, разлитому до самого края мира.

Остров вырос из тумана сразу, будто его вынули из кармана.

Небольшой такой островок, а на нем — амбар. Длинный, бревенчатый, с тысячей окошек, и в каждом мерцал огонек. Мышонок отпер дверь ключиком с бороздкой в виде мышиного хвостика.

Внутри пахло сеном, ромашкой и почему-то парным молоком.

По всему амбару, от пола до самой крыши, тянулись полки. А на полках, завернутые в лоскутки лунного света, лежали сны. Чужие. Спелые, теплые, тихо посапывающие. Один — как клубок серой пряжи. Другой — как стеклянный шарик, внутри которого падал снег. Третий свернулся котенком и во сне подергивал лапкой.

— Ваш где-то здесь, — сказал хранитель. — Но искать придется самой. Чужой возьмете — всю жизнь чужие сны видеть будете. А это, доложу я вам, морока.

— А как узнать, который мой?

— По тишине узнаете. Ваш сон единственный не шумит.

Вот тебе и загадка.

Аленка пошла вдоль полок. Сны переговаривались — тихонько, на своем наречии: один звенел бубенцами, другой шелестел морем, третий бормотал таблицу умножения (наверное, чей-то ученик, бедолага, и во сне зубрит). Шум, гам, сонная ярмарка. Она шла и слушала, шла и слушала. Устала. Присела на ступеньку.

И тут услышала — тишину.

В дальнем углу, на нижней полке, у самой земли, лежал сон и молчал. Совсем. Не звенел, не шептал, не ворочался. Просто был — как теплый камушек, нагретый ладонью. Она протянула руки, и он сам скользнул в них, доверчиво, признав хозяйку.

Легкий-легкий. Пах бабушкиным домом.

— Нашли, — обрадовался мышонок и даже подпрыгнул. — А ведь боялся, что до утра проищем. Спасибо. Мне, знаете ли, за потерянные сны выговор.

— Тебе? За что?

— За недосмотр. Восемь ночей у ребенка сна нет — это, по-нашему, чрезвычайное происшествие. — Он опять протер очки. — Вы просто дом сменили. А сон, глупенький, остался ждать вас на старом месте, в городе. Пришлось перевезти. Теперь-то он вас нашел.

Обратно плыли уже под гаснущими звездами. Небо на востоке, за Успенским собором, чуть посветлело — не рассвет еще, а только обещание рассвета. Кот высадил их у лестницы, приподнял на прощание фонарь. Мышонок проводил до самой калитки.

— Сон в подушку положите, — наказал он. — И спите на здоровье. А захотите со мной свидеться — не выйдет. Меня видят только те, кто сон потерял. У кого он есть — тем я без надобности.

— Жалко, — честно сказала Аленка.

— И мне, — вздохнул хранитель. — Ну. Спокойной ночи, что ли.

Он юркнул за печку — только хвостик мелькнул да звякнули часики на цепочке.

Аленка легла. Положила теплый тихий сон под щеку — и он растекся по ней, как мед по теплому хлебу, добрый, домашний, ничей больше.

За окном таял туман. Волга внизу поворачивалась во сне на другой бок. Где-то на Никольской чуть слышно пробили часы — раз, два, — а третьего удара она уже не услыхала.

Утром бабушка спросит: «Ну что, выспалась наконец?» И Аленка кивнет. А про мышонка в жилетке и рыжего кота на пароме не расскажет никому.

Некоторые сны нужно хранить самим.

Ночь в Мышкине приходит с реки.

Сначала гаснет тот берег — угличский, дальний, где огни рассыпаны редко, будто кто-то уронил горсть спичек и поленился собирать. Потом синеет вода. Потом синеет все разом: изразцы на старом купеческом доме по Никольской, покосившийся забор бабы Клавы, водоразборная колонка, из которой днем вечно течет тонкая струйка, а ночью — молчок, точно и она задремала стоя, как лошадь.

Тимоше не спалось.

Бабушка ушла на боковую еще в десятом часу, накрыла его лоскутным одеялом (тем самым, где вшит кусок отцовской тельняшки — синяя полоса среди цветных ситцевых квадратов), поцеловала в макушку и сказала, как всегда: «Спи, речной ты мой». А он не спал. Лежал на спине, считал тени от рябины на потолке и слушал, как в стене — где-то за обоями, у самого пола — кто-то возится. Скребет. Шуршит. И, кажется, вздыхает.

Мыши.

В Мышкине их не боятся — обижаются, если кто чужой скривится. Целый музей им отгрохали, и герб с мышью, и праздники. Дед покойный говорил: город потому и стоит, что мышка когда-то князя разбудила, когда к нему змея ползла. Разбудила — и спасла. С тех пор здесь мышь — не вредитель, а вроде как сторож. Ночной. Из-под пола.

Вот и сейчас — скребся кто-то.

А потом скребся уже не в стене, а прямо возле кровати.

Тимоша свесил голову — и обмер. Не от страха; от удивления, которое холодком прошло по загривку, будто кто дунул за воротник. На половице сидела мышь. Обычная, серая, с ушами тонкими, как береста на просвет. Но на ней был жилет. Крохотный, из красного сукна, с двумя пуговками — и одна болталась на нитке, готовая вот-вот отвалиться. А через плечо у мыши висела сумка. Не пластиковая какая — холщовая, с завязкой, набитая до отказа.

— Ну наконец-то, — сказала мышь голосом сухим и деловитым, как у бабы Клавы, когда та выдает молоко. — Не спишь. Отлично. Значит, ты нам и нужен.

Тимоша молчал. Что тут скажешь. Мышь вздохнула — устало, как вздыхают, когда в сотый раз объясняют очевидное.

— Меня зовут Смотритель. Полное имя длинное, ты все равно не выговоришь, там сыр, луна и три поколения по материнской линии. Смотритель — и хватит. Я слежу за снами. За всеми снами Мышкина.

— За снами? — прошелестел Тимоша.

— За снами. — Мышь поправила сумку. — Думаешь, они сами приходят? Ага. Их разносить надо. Каждую ночь. По домам, по подушкам, по каждому храпящему носу. Вон, слышишь, дядя Гена на Нагорной? Ему сейчас про рыбалку положено, судак на три кило. А получит фигу без масла, если я не потороплюсь.

Тимоша сел. Одеяло сползло, но ему было не до холода.

— А почему фигу?

И Смотритель рассказал.

Сны — они не из воздуха. Сны пекутся из лунного света. Луна над Волгой — она ведь как большая головка сыра, круглая, желтоватая, ноздреватая; если приглядеться, там и дырочки видно. Каждую ночь мыши-смотрители поднимаются на колокольню Успенского собора, туда, где старые часы, и точат от лунного края крохотные крошки. Крошка сыра — один сон. Кому — про море, кому — про мамины пироги, кому — про то, чего наяву и не бывает: про летать.

А крошки хранят в часах. В самом механизме, среди шестерен. Часы идут — крошки медленно зреют, наливаются, становятся из горьких — сладкими. Так уж заведено сто лет.

— Только вот, — Смотритель понурился, и второе ушко у него дрогнуло, — часы встали. Третью ночь стоят. Заводил их всегда Пал Палыч, часовщик, у него мастерская была на Угличской, в подвальчике, где вывеска с будильником. Он один умел. А Пал Палыча... — мышь запнулась, — весной не стало. Ключ где-то есть, а рук нет. Мы, мыши, ключ-то повернуть — силенок не хватает. Втроем налегали. Куда там.

В доме было тихо. Тикали ходики на кухне — и то с запинкой, будто и они прихворнули.

— И теперь сны кончаются, — тихо докончил Смотритель. — Старые крошки прокисли. Свежих не наточить — их же в часах держать надо, а часы стоят. Еще ночь-две — и весь город будет спать пусто. Черно. Без снов. А человек без снов, знаешь... — он посмотрел на Тимошу серьезно, — черствеет. Как хлеб на подоконнике.

Тимоша подумал про отца.

Отец водил баржу — большую, ржавую, груженую то песком, то лесом — по Волге, от Рыбинска и ниже, и дома бывал редко. Тимоша видел его только во снах. Каждую почти ночь: как отец стоит у штурвала, оборачивается, машет рукой — иди, мол, сюда, речной ты мой, — и Тимоша шел по палубе, теплой от солнца. А три ночи назад отец сниться перестал. Просто чернота. Тимоша думал — сам виноват, разлюбил, забыл. А оно вон что.

— Я помогу, — сказал он. — У меня руки есть. Веди.

Смотритель усмехнулся — насколько мышь вообще умеет усмехаться — и повел.

Они вышли в переулок. Босиком по холодным доскам крыльца, потом по траве, мокрой и седой от росы, — и Тимоша не удивился, что стал маленьким; он и не заметил, когда. Просто мир вырос. Забор поднялся в небо частоколом, лужа сделалась озером, а фонарь на углу Никольской горел где-то высоко, как вторая луна, только желтая и близорукая.

Шли долго. Или недолго — кто в такую ночь считает. Мимо музея Мыши, где за стеклом дремали тысячи мышей — плюшевых, деревянных, глиняных, — и все они, Тимоша готов был поклясться, чуть шевельнулись, провожая их взглядом. Мимо спящих домиков. Мимо Волги, которая лежала внизу огромная, черная, дышала туманом и несла в себе перевернутую луну, качала ее на волне — баюкала.

Туман стелился по набережной, как кто-то расстелил холодную простыню да забыл убрать. В тумане плыли огоньки — светлячки, решил Тимоша. А Смотритель сказал:

— Это заблудившиеся сны. Которым не досталось часов. Ищут, к кому прибиться. Не смотри долго, тоскливо станет.

Тимоша отвел глаза.

К собору поднялись по крутой тропке. Колокольня стояла в звездах — белая, тихая, и часы на ней темнели циферблатом, как закрытый глаз. Стрелки замерли на без пяти двенадцать. Три ночи как замерли.

Внутрь пробрались мышиной норой — щелью под порогом. Полезли наверх. Лестница винтом, ступени в палец толщиной для мыши, для маленького Тимоши — целые уступы. Он лез, и сердце в груди билось часто-часто, будто там колотилась не кровь, а маленький второй он.

Наверху, в круглой каморке под самым колоколом, стояли часы.

Огромные. Изнутри — целый город из шестерен, медных, потемневших, покрытых пылью и паутиной. И среди шестерен — Тимоша ахнул — светились крошки. Малюсенькие, золотистые, как икринки света. Сны. Их было мало. Совсем мало. И они гасли — одна за другой, тихо, без звука, будто кто задувал свечки на другом конце огромного торта.

— Скорее, — выдохнул Смотритель. — Вон ключ.

Ключ висел на гвозде — большой, кованый, с бородкой в завитушках. Пал Палыч оставил. Знал, видно, что уходит, — повесил на самое видное место. Для того, у кого руки будут.

Тимоша снял ключ. Тяжелый — еле удержал. Вставил в отверстие на боку часов — оно подошло, как влитое, звякнуло. И стал поворачивать.

Не шло.

Он налег. Уперся ногами. Ключ не шел — пружина внутри века копила усталость, заржавела, закаменела. Тимоша тянул. По лбу катился пот. В глазах защипало — то ли от натуги, то ли оттого, что вспомнил отца, машущего рукой, и подумал: если не проверну — не увижу больше, никогда, даже во сне.

— Не могу, — прохрипел он.

— Можешь, — сказал Смотритель тихо. — Не один тянешь.

И тут они пришли.

Мыши. Из всех щелей, из всех нор, со всего Мышкина. Серые, бурые, старые и мышата с горошину. Полезли по часам, повисли на ключе гроздьями, вцепились лапками. И плюшевые из музея приковыляли — Тимоша не поверил глазам, — деревянные, глиняные, все. Навалились. Разом.

— И-и-и — раз! — пискнул Смотритель.

Ключ дрогнул.

— Еще — раз!

Пошел. Со скрипом, со стоном столетним — но пошел. Тимоша тянул, мыши тянули, и где-то внутри лопнула ржавчина, хрустнула, рассыпалась, и пружина ожила, потянула сама, подхватила.

Часы вздохнули.

И пошли.

Тик. Так. Тик. Так — сначала неуверенно, будто вспоминая, потом ровно, потом уверенно, во весь свой медный голос. Шестеренки завертелись. Стрелка сдвинулась с без пяти. И крошки — золотые крошки снов — вспыхнули разом, все, ярко, налились, потяжелели, стали из горьких — сладкими; их сделалось много, они посыпались, поплыли, потекли из часов ручейком света вниз, по колокольне, по тропке, по всему спящему городу — к подушкам, к носам, к дяде Гене на Нагорную (судак, три кило, все честь по чести).

Бом.

Пробило полночь. Наконец-то — полночь, третьи сутки как заждавшаяся.

— Спасибо, речной, — сказал Смотритель и снял бы шляпу, будь она у него. — Теперь ступай. Тебя своя крошка ждет. Самая сладкая. Я приберег.

Тимоша хотел спросить — какая? — но уже плыл. Уже большел обратно, уже туман нес его домой над Волгой, мимо музея, мимо колонки, и он не помнил, как оказался в кровати, под лоскутным одеялом, где вшит кусок отцовской тельняшки — синяя полоса среди ситца.

И приснился отец.

Стоял у штурвала. Обернулся. Махнул рукой — иди сюда, речной ты мой. И баржа была теплая от солнца, и Волга блестела, и отец сказал: «Скоро вернусь. К осени. Держись, сынок».

Утром бабушка нашла на подоконнике крошку сыра. Маленькую, золотистую. И красную пуговку рядом — от жилета.

— Это откуда? — удивилась она.

— Мыши, — сказал Тимоша и улыбнулся. — Сторожа.

А часы на колокольне Успенского собора с тех пор не стоят. Идут. Тикают над Волгой, над туманом, над всем спящим Мышкином — и точат, точат от лунного края крохотные крошки, из которых каждому по ночам достается сон.

Кому — про рыбалку.

Кому — про летать.

А кому — про то, что все, кто ушел далеко, обязательно возвращаются. К осени. Держись.

Спи.