Сказки на ночь

В Рязани ночь приходит с реки.

Трубеж выдыхает туман — медленно, будто нехотя, будто река и сама уже засыпает, — и этот туман ползет вверх по глинистому склону, мимо валов кремля, мимо белой колокольни, что торчит в небе, как свечка, забытая кем-то большим и добрым. Свечку эту видно отовсюду. Днем — золоченый шпиль. А ночью просто пятно чуть светлее темноты.

Федор Ильич любил это время.

Он сторожил Центральный парк уже — сколько? — да лет тридцать. Или больше. Или три года всего, если считать только те, что помнились ясно; остальные слиплись в одну длинную осень, пахнущую мокрой листвой и остывшим чаем из термоса. Каждую ночь один и тот же круг: от ворот на Лыбедском бульваре, мимо колеса обозрения (стоит, не крутится, ржавеет), мимо летней эстрады, где летом орут динамики, а зимой воет один только ветер, — и к ней. К «Забаве».

Карусель.

Старая деревянная карусель с двенадцатью конями и облезлым куполом, на котором когда-то горели лампочки-звезды. Теперь горели три. Остальные повыкручивали то ли пацаны, то ли время — поди разбери.

Завтра ее должны были сломать.

Бумагу принесли утром, из администрации: аварийное состояние, снос, на этом месте будет — тут Федор Ильич даже не дочитал, что будет. Какая разница. Парковка, наверное. Или ларьки с шаурмой. Мир любит ставить ларьки там, где раньше кружились кони.

Он подошел, стянул варежку, положил ладонь на круп ближнего коня. Гнедой. Звали его — ну, сам Федор Ильич и звал, конечно, кони-то молчат — звали его Уголек, потому что грива когда-то была черной. Дерево под рукой было теплое.

Стоп.

Теплое? В феврале, в минус пятнадцать, деревяшка, что стояла тут под открытым небом с осени?

— Ты руку-то убери, — сказал кто-то. — Щекотно.

Федор Ильич не вздрогнул. Он вообще давно разучился вздрагивать — что толку. Просто медленно повернулся на голос.

На ступеньке карусели сидел кот. Обыкновенный такой, помоечный, с драным ухом и хвостом, похожим на старую ершик для бутылок. Серый в полоску. Глаза — две зеленые лампочки, ярче, чем те три звезды на куполе.

— Ты сейчас подумаешь, что тебе мерещится, — сказал кот деловито. — Все так думают. Давай пропустим эту часть, ладно? Ночь короткая.

— Ладно, — сказал Федор Ильич.

И сел рядом. Колени хрустнули, как сухие ветки.

Кот — звали его, как выяснилось, Прохор, и жил он под эстрадой уже вторую зиму, — объяснил все коротко. Терпеть не мог долгих объяснений. В ночь перед тем, как что-то старое уходит из мира навсегда, ему дают проститься. Дом ли это, дерево, карусель — неважно. Час, когда туман с реки поднимается к самой макушке колокольни, — вот их час. Кони могут сойти с круга. Один раз. Последний.

— Только сами они не могут, — прибавил Прохор, вылизывая лапу. — Кто-то живой должен запустить. Толкнуть. У них ведь мотор давно сгорел, ты же знаешь.

Федор Ильич знал. Мотор сгорел еще при Ельцине, и с тех пор «Забаву» крутили вручную — он сам крутил, за медный пятак, детям на радость, пока не запретили. Небезопасно.

— Толкать надо крепко, — сказал он. — Я уже не тот.

— А ты попробуй.

Он встал. Уперся плечом в брус, тот самый, отполированный его же руками за тридцать лет до блеска. Вдохнул холодный воздух — он резанул в груди, как ледяная вода. И толкнул.

Карусель не поддалась.

Еще раз. В спине что-то дернулось — нехорошо, тонко. Он выдохнул сквозь зубы. Бесполезно. Ноги скользили по снегу, а тяжелый круг стоял намертво, будто вмерз в землю по самую ось.

— Не выходит, Прохор, — сказал он тихо. — Старый я. Извини.

Кот молчал. Потом спрыгнул со ступеньки, прошелся вокруг карусели, задрав хвост, и остановился у гнедого — у Уголька.

— А ты не один толкай, — сказал он. — Ты у него спроси.

— У кого?

— У коня, дурная твоя голова.

И Федор Ильич — вот ведь, семьдесят лет мужику, а он послушался кота, — наклонился к деревянной морде и сказал, чувствуя себя полным дураком:

— Уголек. Родненький. Хочешь пробежаться напоследок?

Звезда на куполе мигнула. Потом вторая. Потом зажглись все — и те, что были выкручены, и те, которых отродясь не было, — весь купол вспыхнул теплым медовым светом, и в этом свете облупленные кони перестали быть облупленными. Грива Уголька снова стала черной. Гнедой бок задышал. Копыто — деревянное, крашеное копыто — приподнялось и ударило в снег, и снег брызнул настоящий.

Карусель тронулась.

Сама. Без мотора, без толчка, без Федора Ильича — просто поплыла, набирая ход, и заиграла та самая музыка, которую он не слышал лет двадцать: тоненькая, дребезжащая, будто шарманка простудилась. Кони пошли по кругу. Сначала шагом. Потом рысью. Потом — понеслись, гривы назад, и купол над ними кружился звездным колесом, и весь этот старый парк на склоне над спящей рекой наполнился светом и топотом.

— Залезай, — крикнул Прохор. Он уже сидел в седле Уголька, вцепившись когтями, и уши его прижались от ветра. — Ну?! Раз в жизни же!

Федор Ильич поймал брус, подтянулся — колени, спина, все вопило, — и все-таки влез. Уселся позади кота. И карусель понесла их.

Вы когда-нибудь ездили на карусели ночью, в тумане, над рекой?

Нет. Никто не ездил. Потому что это не карусель уже была — это был полет. Кони поднялись над кругом, над куполом, над колесом обозрения, и туман расступился, и внизу лежала вся Рязань: темные крыши, желтые ниточки фонарей вдоль улицы Ленина, пешеходная Почтовая с погашенными вывесками, кремль с его белой свечкой-колокольней. Спящий город. Теплый, как ладонь.

Они сделали круг над колокольней. Кони заржали — все двенадцать, — и это ржание было счастливое, глупое, детское.

А Федор Ильич — заплакал. Просто так. От тумана, наверное. Ветер же в лицо.

— Куда мы теперь? — спросил он.

— Они — туда, — Прохор мотнул мордой в сторону, где туман сгущался в белую дорогу, уходящую к горизонту. — Где кони не облезают и купол не гаснет. А ты — домой. Тебе еще рано, старый.

— А карусель? Ее же сломают завтра.

Кот молчал. Кони плыли по туманной дороге, и Федор Ильич чувствовал, как седло под ним медленно тает, становится облаком, становится сном.

— Слушай сюда, — сказал наконец Прохор, и голос его был уже далеким, теплым. — Утром пойдешь в администрацию. Скажешь: карусель — памятник. Первая в городе, тридцать девятого года. Пусть проверят. Они проверят и найдут бумагу. Она есть, бумага-то. Просто ее никто не искал.

— А есть?

— Теперь есть, — сказал кот и подмигнул зеленым глазом.

Федор Ильич хотел спросить еще, но туман сомкнулся, музыка стала тише, тише, превратилась в шум ветра, в шелест, в тишину.

Он очнулся на ступеньке карусели. Один. Светало — тот серый, робкий свет, что приходит в феврале часам к семи. Купол был облезлый. Три звезды. Кони — деревянные, холодные, неподвижные.

Но на крупе Уголька, там, где грива, лежал один черный волос. Настоящий, конский. И снег под передним копытом был раскидан — будто кто-то бил землю.

В кармане ватника обнаружилась бумажка. Пожелтевшая, ломкая. «Карусель детская, установлена в Городском саду в 1939 году…» — и печать, синяя, полустертая. Откуда взялась — Федор Ильич спрашивать не стал. Он уже ничему не удивлялся.

В администрацию он пошел, как был, — в ватнике, в валенках, с бумажкой в кулаке. И — вы не поверите — карусель не сломали. Проверили, охнули, поставили табличку «Объект культурного наследия». Мотор, правда, чинить не стали — денег нет. Но крутит ее теперь по выходным сам Федор Ильич, вручную, за так, детишкам на радость. Разрешили. Под его личную ответственность.

А под эстрадой снова живет кот. Серый, с драным ухом. Молчит, конечно, — коты днем всегда молчат. Но иногда, когда с реки поднимается туман, Федор Ильич кладет ладонь на теплый круп Уголька и слышит, как где-то далеко, за колокольней, за облаками, скачут по белой дороге двенадцать коней. И один из них — с черной гривой.

Спи, Рязань. Спи, старый парк на склоне. Все хорошее возвращается — просто ходит длинной дорогой.

Снег в ту ночь шел так тихо, будто боялся кого-то разбудить.

Суздаль спал. Весь — от черных куполов Спасо-Евфимиева монастыря до последней перевернутой лодки на берегу Каменки. Спали печные трубы, из которых еще тянуло сладким березовым дымом. Спали кривые заборы вдоль улицы Ленина, спали сугробы на Пушкарской, спал даже старый рыжий пес у чьей-то калитки, подергивая во сне лапами — гонялся, наверное, за кем-то в собачьем своем сне.

Не спала одна Нюра.

Девочка сидела у окна, поджав под себя ноги, и дышала на стекло — чтобы оттаяло круглое окошко и в него было видно улицу. Бабушка Тася давно уснула за печкой, и оттуда доносилось ее ровное, теплое посапывание. А Нюре не спалось. Что-то было не так, и она это чувствовала — не разумом, а как-то кожей, затылком, кончиками пальцев.

Тишина.

Она вдруг поняла: пропал звон. Тот самый, вечерний, который каждую ночь плыл над городом с колокольни — не громкий, не праздничный, а тихий, дремотный. Одна нота. Бабушка называла ее «колыбельной для Суздаля» и говорила, что без нее город не заснет по-настоящему, будет ворочаться до утра и видеть дурные сны.

А сегодня — ничего. Пустота.

И тут по подоконнику, снаружи, прошла тень. Мягкая, бесшумная. Нюра отпрянула, а потом присмотрелась: кот. Огромный, дымчато-серый, с глазами цвета остывшего чая. Он сидел прямо на карнизе, за стеклом, и смотрел на нее в упор — не мигая, будто давно ждал.

— Ну наконец-то не спишь, — сказал кот.

Сказал. Ртом. Обыкновенным кошачьим ртом, из которого шел пар.

Нюра должна была испугаться. По всем правилам. Но вместо страха в груди что-то тихо екнуло и притихло — так бывает, когда узнаешь давно забытое.

— Ты… говоришь?

— А ты, я смотрю, слушаешь. Редкое качество. Открывай форточку, дует же — тебе дует, мне холодно, обоим плохо.

Она открыла. Кот перетек внутрь — иначе не скажешь, он не прыгнул, а именно перетек, как дым из трубы, — и уселся на табурет, обвив лапы хвостом.

— Звон пропал, — сказал он деловито. — Ты ведь тоже заметила, потому и не спишь. Умные всегда просыпаются первыми. Дураки спят и в ус не дуют, а потом удивляются, чего это жизнь наперекосяк.

— А куда он делся? Звон?

Кот прищурился.

— Его украл Туман. Он живет на том берегу Каменки, в старой мельнице, куда никто не ходит. Каждую зиму он крадет у города один звук. В прошлый раз — скрип полозьев. До того — как трещат дрова в печи. А теперь вот замахнулся на самое главное. На колыбельную. И если ее не вернуть до рассвета — Суздаль забудет, как засыпать. Насовсем.

Нюра сглотнула. За окном мело.

— И что теперь?

— Теперь, — кот спрыгнул на пол, — одевайся. Тепло. И валенки не забудь, а то знаю я вас, героев: побегут спасать мир в тапочках, а потом сопли до весны.

*

Ночной Суздаль был совсем другим городом.

Днем он суетливый, весь в туристах, в запахе медовухи и жареных пирожков, звенит бубенцами, зазывает. А ночью — древний, молчаливый, притихший под снегом, как зверь в берлоге. Луна висела над Ризоположенским монастырем круглая и желтая, как масляный блин, и от нее по всему белому полю тянулись тени — длинные, синие, живые.

Нюра шла за котом по улице Стромынке, потом свернули к реке, вниз, по скрипучей тропке между сугробами. Валенки увязали. Изо рта валил пар. Где-то далеко, на Кремлевской, звякнула цепь у колодца — единственный звук на весь спящий город.

Каменка лежала подо льдом, а над ней стоял туман.

Не простой. Этот был густой, белый, тяжелый, и он не стелился, как обычный речной туман, а как будто дышал — то поднимался, то опадал. И в глубине его что-то поблескивало.

— Дальше сама, — сказал кот и сел на берегу. — Я на реку не пойду, лапы мочить не стану, у меня, между прочим, шуба одна и та казенная. Мельница вон, за туманом. Иди прямо на свет. Только помни: Туман задаст тебе загадку. Ответишь верно — отдаст звон. Ответишь неверно — заберет и твой голос в придачу. Навсегда.

— А если я не знаю ответа?

— А ты слушай сердцем, а не ушами, — фыркнул кот. — Обычно помогает. Ну, иногда. Иди уже.

И Нюра пошла.

Лед под валенками потрескивал — тихонько, вкрадчиво. Туман сомкнулся за спиной, и город исчез: ни куполов, ни фонарей, ни бабушкиной избы. Только белая муть да впереди — дрожащий огонек.

Мельница выросла из тумана внезапно. Черная, покосившаяся, с обломанным крылом. В окне горел свет — холодный, голубоватый, не свечка и не лампа, а будто заморозили кусочек луны и повесили внутри.

— Пришла, — прошелестело отовсюду.

Голос был как ветер в трубе. Как поземка. Как шорох снега о стекло.

— Смелая. Или глупая. У вас, у маленьких, не разберешь — одно от другого на волосок.

Туман сгустился перед ней в фигуру — не то старик, не то облако в шапке. Внутри у него, у самого сердца, тихо-тихо звенела нота. Та самая. Колыбельная Суздаля. Она билась там, как пойманная синица.

— Отдай, — сказала Нюра. Голос дрогнул, но она договорила. — Это не твое. Это города.

— Отдам. Отгадаешь загадку — отдам, слово Тумана. — Он качнулся. — Слушай же. Что становится тем больше, чем больше ты его отдаешь? Что растет, когда его тратишь, и тает, когда прячешь?

И стало совсем тихо.

Нюра стояла, и снег падал ей на ресницы, и она думала. Деньги? Нет — деньги тают, когда тратишь. Хлеб? Тоже нет. Что растет, когда отдаешь…

Она вспомнила бабушку Тасю. Как та каждый вечер отдавала ей сказку — и наутро сказок у бабушки не убавлялось, а будто прибавлялось. Как соседка тетя Валя отдавала всем на улице тепло — и от этого сама делалась только теплее. Как сам этот звон — колыбельная — раздавался на весь город, доставался каждому, и его не становилось меньше.

— Тепло, — тихо сказала она. И тут же поправилась, потому что поняла точнее: — Нет. Любовь. И доброта. Их чем больше раздаешь — тем больше становится. А спрячешь — засохнут.

Туман замер.

А потом вздохнул — длинно, устало, как вздыхает тот, кто очень долго был один.

— Верно, — прошелестел он совсем тихо. — За тысячу зим никто не отгадал. Все говорили: золото, слава, власть. И все ошибались. И оттого я все крал и крал у людей звуки — думал, наберу их полную мельницу и станет мне не так пусто. А оно не собиралось. Пустота, она от жадности только пухнет.

Звон в его груди вспыхнул теплым золотом — и выпорхнул. Синица-нота облетела Нюру кругом, коснулась щеки — теплая, живая, — и умчалась вверх, к колокольне, домой.

— Возьми и это, — Туман протянул ей ладонь, сотканную из снежинок. На ней лежали все украденные звуки: скрип полозьев, треск дров, звяканье ведер. — Отнеси городу. И… спасибо, что не побоялась прийти. Я уж и забыл, когда со мной кто говорил не со страху, а по-доброму.

*

Обратно Нюра почти не помнила как шла.

Туман расступался перед ней сам, стелился под валенки мягкой дорожкой. А когда она выбралась на берег, кот сидел ровно там, где она его оставила, и умывался как ни в чем не бывало.

— Живая, — констатировал он. — Голос при тебе. Значит, справилась. Я, впрочем, не сомневался. Почти.

И тут над Суздалем поплыл звон.

Одна нота. Тихая, дремотная, теплая. Она разлилась над куполами, над крышами, над сугробами, заглянула в каждое окошко, в каждую избу — и город, вздрогнув, наконец-то заснул по-настоящему. Глубоко. Сладко. Как засыпает ребенок, которого укрыли одеялом до самого носа.

Нюра зевнула. Разом навалилась вся усталость этой длинной ночи.

— Идем домой, — пробормотала она. — Спать хочу — сил нет.

— Иди, — мягко сказал кот. — А я, пожалуй, погуляю еще. Работа у меня такая. Слежу, чтобы звуки на месте были, чтоб никто не крал. Кто-то же должен.

— А ты придешь еще?

Кот посмотрел на нее своими чайными глазами и — Нюра могла поклясться — улыбнулся.

— Тем, кто умеет слушать, я всегда прихожу. Спи, Нюра. И пусть тебе снится хорошее.

*

Утром бабушка Тася нашла внучку спящей прямо у окна, закутанной в старую шаль, с блаженной улыбкой на лице. На подоконнике снаружи таяли следы — маленькие, круглые, кошачьи. Вели они в никуда и обрывались на середине.

Бабушка покачала головой, укрыла девочку потеплее и не стала будить.

А над Суздалем, чистое и синее, вставало морозное утро, и с колокольни плыл звон — тот самый, вернувшийся, домашний. И весь город, отоспавшийся впервые за долгое время, потягивался под солнцем и улыбался — сам не зная почему.

Тула спала.

Снег падал на улицу Металлистов — тихо, по-домашнему, словно стелили перину на ночь. Фонари горели желтым, старым, добрым светом — таким, какой бывает только в провинциальных городах после полуночи, когда дворники уже ушли, а первые молочники еще не вышли.

Я — Григорий Палыч. Пряничник. Тридцать восьмой год пеку тульские пряники в полуподвале старого купеческого дома — того самого, с зеленой крышей и кривым водостоком, что напротив храма Сретения. Дом помнит еще прабабку мою; она тут квасила капусту, а я теперь — мну тесто.

В ту ночь я задержался.

Обычно к одиннадцати уже наверх ухожу, в квартирку над пряничной, чай пить с женой Антониной. А тут — заказ срочный, к утру надо. Сорок медвежат для детского сада на Демидовской. Воспитательница, Светлана Игоревна, просила: «Палыч, миленький, чтобы у каждого имя сверху сахаром, ладно?»

Ладно.

Я выложил последнюю партию на деревянную доску. Печь остывала, потрескивая, будто старая собака во сне. Пахло медом, корицей и теплым липовым деревом. И еще — почему-то — мокрой шерстью. Откуда взялся этот запах, я не понял. Окно закрыто. Кошки у меня нет. (Хотя кошка иногда заходит — соседская, рыжая, наглая; зовут ее Маша. Но это другая история.)

Я сел на табурет.

Погасил верхний свет, оставил только лампочку над печью — слабую, в сорок ватт, с пожелтевшим абажурчиком, который Тоня вязала еще в восемьдесят девятом.

И вот тогда.

Медведь на нижней полке моргнул.

Я, конечно, подумал, что мне померещилось — ну сами посудите, какие медведи моргают, тем более пряничные, тем более в час ночи. Усталость, кофе, низкое давление — у меня всегда низкое осенью. Я даже посмеялся про себя: «Допекся ты, Палыч».

Но медведь сказал:

— Дядя Гриша, мне домой надо. К Сонечке. Она ждет.

Голос был тонкий, как у ребенка лет пяти. И серьезный — будто этот пряник всю жизнь знал, что у него есть дело, и наконец дождался часа его выполнить.

Я молчал.

Что я мог сказать.

Медвежонок был самый обыкновенный: темно-коричневый, с белым сахарным брюшком, изюминами вместо глаз и крошечным мятным носиком. Я его сам слепил час назад. Имя на нем еще не было выведено — собирался утром, перед глазурью.

— Какая Сонечка? — спросил я наконец. Голос у меня был хриплый.

— Соня Лебедева. Демидовская, дом четырнадцать, квартира двадцать три. Она сегодня заболела, у нее температура, и она очень-очень хотела пряничного медведя. А ей не достанется — ее в садике не было. Понимаете?

Я помолчал. Снег за окном падал еще гуще.

— Понимаю.

В полуподвале сделалось тихо-тихо. Только в углу, в старой бочке для муки, шуршала мышь. Я ее не гонял; пусть живет, мне не жалко. Я даже клички ей дал — Феня. (Сам с собой иногда разговариваю с Феней. Стыдно, но что поделаешь.)

— А как же я тебя донесу? — спросил я медведя. — Ты ж пряник. Развалишься.

— Не развалюсь, — сказал он спокойно. — Сегодня ночь такая. С двенадцати до четырех. Бабушка моя, прабабушка тоже моя — она рассказывала. В эту ночь любое тесто, замешанное на липовом меде, может ходить. Один раз в году. Под Рождество.

Да, вспомнил я: завтра — Сочельник. Шестое января. Самый длинный сон у города.

Я встал.

Надел пальто — старое, драповое, с заплаткой на рукаве; Тоня все грозится выбросить, а я не даю. Замотался шарфом. Взял с полки картонную коробочку, выстелил ее льняным полотенцем. Медвежонок сам — сам! — спрыгнул с полки и пошел к коробке. Лапки его постукивали по доске, как маленькие глиняные камешки.

— Полезай.

— Залажу.

Он залез. Я закрыл крышку.

Мы вышли на улицу Металлистов.

Тула в ту ночь была — как картинка из детской книжки. Снег. Фонари. Купола Успенского собора в перспективе. Какой-то одинокий троллейбус прополз по проспекту Ленина, светясь окнами, и пропал за поворотом. Я свернул на Менделеевскую, потом — дворами — к Демидовской. Этот маршрут я знаю наизусть. Я тут вырос. Вот тут — котельная, где работал мой отец. Вот — пирожковая, в которой я первый раз поцеловал Тоню, в семьдесят восьмом, на втором курсе. Сейчас там салон сотовой связи. Жаль.

По дороге медведь говорил из коробки.

Тихим, теплым голосом. Про то, как ему хорошо было в тесте. Про то, что мед — это солнечный свет, который запомнили пчелы. Про то, что у каждого пряника есть имя — мы его просто не всегда слышим. Я слушал и почему-то не удивлялся. В час ночи, когда снег и фонари, удивляться вообще трудно. Все кажется естественным.

Демидовская, четырнадцать.

Старый кирпичный дом, пятиэтажка, лампочка на козырьке мигает. Я поднялся на четвертый. Двадцать третья квартира. Звонить я не стал — час ночи все-таки. Просто положил коробочку у двери, на коврик.

— Спасибо, дядя Гриша, — сказал медведь изнутри. — Можно я еще одно скажу?

— Скажи.

— Антонине Сергеевне передайте, что варежки ее — самые теплые в городе. Я знаю. Я видел.

Я растерялся. Потом улыбнулся.

— Передам.

Я постучал в дверь — тихонько, в три коротких — и быстро спустился вниз. На лестнице пахло борщом и стиральным порошком; обычные, домашние, человеческие запахи.

Когда я вышел на улицу, снег уже не падал.

Луна стояла над Демидовской — большая, рябоватая, словно тоже выглядывала: ну как там медвежонок, доехал?

Доехал, луна. Спи.

Я шел домой не торопясь. Думал о Соне Лебедевой, которую никогда не видел. О том, что в каждом доме сейчас спит ребенок, и каждому ребенку нужно что-то маленькое — пряник, варежка, тихая песенка, чтобы сон был мягкий. О том, что города вообще-то живые; просто мы их слышим только ночью, когда уши не забиты дневным шумом.

Дома Тоня уже спала. Я разделся в коридоре. Зашел на кухню. На столе стояли две чашки — Тонина и моя, — и в моей был чай, еще теплый, с долькой лимона. Жена меня знает.

Я выпил чай. Сел у окна.

За окном — Тула, спящая, тихая, в снегу. Где-то там, на Демидовской, под одеялом в горошек спала Соня Лебедева. И ей снилось — я почему-то знаю это — что у ее кровати сидит маленький пряничный медведь и тихонько-тихонько напевает песенку про мед и липовый цвет.

Я улыбнулся.

И пошел спать.

На следующее утро в детский сад на Демидовской я отнес тридцать девять медведей — не сорок. Светлана Игоревна не заметила. А Сонечка Лебедева в тот день впервые за неделю проснулась без температуры.

Совпадение, конечно.

Конечно.

Но я с тех пор каждый Сочельник пеку на одного медведя больше, чем заказывают. Так, на всякий случай. Мало ли кому из них захочется куда-то дойти.

Спокойной ночи, дорогие. Спите крепко.

И если вдруг услышите ночью шорох на кухне — не пугайтесь. Это просто кто-то маленький идет по своим маленьким, очень важным делам.

В Ереване ночью Конд молчит особенно. Старый квартал — глиняные крыши, кривые лесенки, домишки, прилепившиеся друг к дружке, будто боятся свалиться с холма. Сверху, с проспекта Сарьяна, доносится последний троллейбус — гудит, кашляет, исчезает. Потом — все. Только где-то поет сверчок, да у соседей мяукает старая шелудивая кошка по имени Шушан.

Я сидела у бабушки на айване и не спала. Бабушка — Анаит-татик — спала. И не спала. То есть лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок так, будто что-то потеряла в трещинах побелки.

— Татик, что у тебя?
— Сон, — сказала она. — Сон ушел.

Я не поняла. Подумала, что бабушка просто устала. Ей восемьдесят три, она печет лаваш в тонире, ходит на рынок ГУМ за зеленью, ругается с продавцом сыра — какая ей разница, какой именно сон.

Но Анаит-татик села. Накинула на плечи серый платок с дыркой, ту самую дырку она каждый год собирается зашить и каждый год забывает. Посмотрела на меня поверх очков — старых, с одной треснутой дужкой, обмотанной синей изолентой.

— Анушик-джан. У меня была джезва. Бронзовая. Маленькая, на одну чашку. Я в ней варила кофе, а вечером — клала туда сон. Свой сон на ночь. Утром доставала. И спала.

Я хотела сказать, что сон нельзя положить в джезву. Не сказала.

Потому что бабушка встала и пошла к серванту. В серванте у нее хранится все: фотографии, четыре сахарницы, портрет дедушки в военной форме, маленькая иконка Григория Просветителя и какие-то ленты. Она пошарила, долго пошарила, выдвинула нижний ящик. Достала тряпицу. Развернула.

Джезва.

Крохотная. С длинной деревянной ручкой, потемневшей от времени. Бронза тусклая, в зеленоватых пятнах окиси. И что-то на ней выбито — арабская вязь, не то армянская, не то и вовсе черт знает какая. Точнее — бабушка бы за это слово меня шлепнула полотенцем.

— Эту джезву мне подарил дед в сорок седьмом году. Он привез ее из Тебриза. Сказал — внутри живут сны. Я смеялась. А потом — однажды — у меня болел Грикор, твой папа, маленький, два года. Кашлял. Я три ночи не спала. На четвертую — я заварила в этой джезве кофе, а потом перевернула вверх дном на блюдце. И заснула. Утром на блюдце был сон. Свернувшийся, как кошка.

Я молчала.

Я смотрела на джезву и думала, что бабушка немножко того. Любя думала. С нежностью. Но — того.

— А теперь, — сказала Анаит-татик, — сон ушел из джезвы. И мой ушел. Ты понимаешь?

Нет. Я не понимала.

Но вышла из дома.

Конд ночью — это не улицы, это лабиринт. Узкие проходы между домами, ступеньки вверх, ступеньки вниз, во двориках — виноградные лозы, сухие, скрипучие; кое-где из окна льется желтый свет, кое-где — темнота, в которой пахнет тутовником и чем-то жареным с вечера. Луна висела над Араратом. Большая. Желтоватая, как лаваш, передержанный в тонире.

Я шла и держала джезву. Она была холодная. Совсем холодная. Никаких снов в ней не было — я точно знала.

Или не знала?

У старого арочного прохода, где когда-то жил жестянщик дядя Карен, на каменной ступеньке сидела кошка. Та самая Шушан. Серая, с одним рваным ухом, с глазами, как две капли расплавленного желтого меда.

— Куда идешь, Анушик? — сказала кошка.

Я села на ступеньку. Очень аккуратно села. Так, будто если резко двинуться, мир расколется.

— Кошка, — сказала я. — Ты говоришь.

— А ты слушаешь, — ответила Шушан. — Это редкость. В этом квартале мало кто слушает. Тут все говорят. С утра до вечера. Армяне же.

Она зевнула. Розовый язык, мелкие острые зубы.

— Ты ищешь сон бабушки. Я знаю. Я слышу — ночью все джезвы перешептываются. У вашей джезвы голос как у старой певицы — хриплый. Она плачет.

— Куда сон делся?

Кошка посмотрела на луну.

— Сны иногда уходят сами. Когда хозяин слишком долго не клал в джезву своих новых снов. Бабушка твоя, Анаит, — она перестала мечтать. Не было повода. Дед умер, сын вырос, внучка приехала — все хорошо. А когда хорошо — мечтать забывают. И тогда старые сны устают сидеть в джезве и уходят. Гулять. По крышам.

— И мне его вернуть надо?

— Не вернуть. Поймать новый.

Шушан спрыгнула со ступеньки. Пошла впереди, хвост трубой. Я — за ней.

Мы прошли мимо дома, где жил старый художник Левон, который рисовал гранаты и больше ничего. Прошли мимо колонки, из которой течет вода — днем и ночью, и днем и ночью — потому что в Конде так заведено, кран не закрывают, иначе обидится. Поднялись по лесенке туда, где Конд кончается, и начинается обрыв, и видно весь Ереван — россыпь огней, тусклых и желтых, как старое золото в шкатулке у бабушки.

И Арарат.

Арарат ночью — это даже не гора. Это присутствие. Будто кто-то очень большой и очень спокойный сидит на горизонте и смотрит на тебя.

— Сюда, — сказала кошка. — На крыше, видишь?

Я посмотрела.

На крыше соседнего дома — глиняной, плоской, с торчащей жестяной трубой — что-то шевелилось. Маленькое. Кудрявое. Как клочок тумана с лапками.

— Это сон, — сказала Шушан. — Чей-то старый сон гуляет. Не твоей бабушки. Чужой. Тебе нужен новый.

— А где новый брать?

— Сама придумай. Налей в джезву воды — настоящей, ереванской, из колонки. Поставь на луну. И загадай сон. Для бабушки. Такой, какой ей нужен.

Я задумалась.

Какой бабушке нужен сон?

Я не знала. Я знала, что ей восемьдесят три. Что у нее болит колено. Что она каждый день в семь утра ходит за хлебом, хотя дома есть лаваш. Что она любит, когда я остаюсь ночевать. Что она боится — я уеду обратно в Москву и больше не приеду.

Я спустилась к колонке. Налила в джезву воды. Холодная — аж пальцы заломило. Поднялась обратно на обрыв. Поставила джезву на каменный парапет так, чтобы луна отражалась в воде — кругленькая, дрожащая.

И загадала.

Я загадала бабушке сон про дедушку. Про молодого. Про сорок седьмой год. Как дед приезжает из Тебриза, входит во двор в военном кителе, держит в руках сверток. В свертке — джезва. И говорит: "Анаит, я тебе сны привез". А она смеется. И они пьют кофе на этом самом айване, где сегодня бабушка не могла уснуть. И виноград над ними — молодой, зеленый, еще не созревший. И впереди — целая жизнь.

Вода в джезве чуть-чуть колыхнулась. Луна в ней мигнула. И — я не уверена — но мне показалось, что на дне что-то блеснуло. Маленькое. Как монетка. Или как зрачок.

— Готово, — сказала Шушан у меня в ногах. — Неси.

Я понесла.

Осторожно. Будто несла не джезву, а хрустальный стакан, налитый до краев.

Домой я вернулась — Анаит-татик уже не сидела. Лежала. С открытыми глазами. Платок с дыркой на стуле.

Я поставила джезву на стол. Перевернула на блюдце — так, как она рассказывала. Не знаю зачем. Просто чтобы поверить.

И села рядом.

Бабушка повернула голову.

— Анушик-джан. Я что-то вспомнила. Деда. Как он приехал в сорок седьмом. Привез джезву. Мы кофе пили. Виноград был зеленый. Помнишь?

— Помню, татик, — сказала я. Хотя я этого помнить не могла. Меня тогда даже в проекте не было.

Она закрыла глаза.

Заснула.

Я сидела и смотрела на нее. Платок с дыркой. Очки на тумбочке. Дыхание ровное, тихое.

За окном Конд молчал. Где-то наверху, на крыше, прошла кошка — легкими лапами, будто извинялась, что вообще существует. Луна сползла за Арарат. Стало светлеть. Совсем чуть-чуть — серенько, нежно, как изнанка голубиного крыла.

Джезва на столе была пустая.

В ней больше ничего не было.

Ни воды, ни сна, ни даже отражения. Только бронза. Старая, в зеленых пятнах. И вязь, которую я так и не прочитала.

Я легла рядом с бабушкой — на ее жесткий топчан, под колючее шерстяное одеяло, которое она вязала еще при Брежневе. И тоже закрыла глаза.

И мне приснился сон.

Про деда. Про сорок седьмой год. Про молодую Анаит — черные косы, смех, передник в муке.

Я его никогда не видела. А приснился — как родной.

Наверное, бабушкин сон был слишком большой для одной джезвы. И она поделилась.

Спите, мои хорошие. В Конде уже почти утро.

В Выборге зимой темнеет рано. К четырем — уже синева, к пяти — чернильная густота, в которой фонари на Крепостной улице кажутся не лампами, а маленькими печками, забытыми кем-то в воздухе.

Снег пахнет дымом. И морем — хотя залив давно подо льдом и должен бы пахнуть никак.

Поле было десять.

Жила она в доме номер семь по Прогонной — в том самом, с угловым эркером и облезлой штукатуркой, под которой проступает финская кладка, как старая татуировка под выцветшей рубашкой. Бабушка ее, Айно Юрьевна, говорила: «Этот дом помнит четыре языка и трех котов». Что значило «трех котов» — Поля не уточняла. Бабушка иногда выражалась так, что лучше было кивнуть и пойти пить чай.

Чай у них был с брусникой. Всегда.

По вечерам, когда ветер шел с залива и тряс жестяные подоконники, Поля забиралась в эркер с ногами, прижималась лбом к стеклу и смотрела на башню. Башня Святого Олафа стояла напротив, через мост, через Замковый остров, через семь веков. Толстая, белая, с зеленой шапкой купола. И в самом верхнем круглом окне, что под куполом, по ночам иногда — не всегда, а так, через раз, через два — загорался свет.

Не электрический. Это Поля знала точно.

Электрический — он ровный, скучный, как контрольная по математике. А там свет был — теплый, прыгающий, будто кто-то носит по комнате свечу и не может найти, куда ее поставить.

— Бабуль, а кто там живет?

Айно Юрьевна, не отрываясь от вязания, отвечала:

— Жилец.

— Какой жилец?

— Лунный.

И все. Больше ни слова. Будто это было исчерпывающее объяснение, как «почтальон» или «слесарь».

В ту зиму — а была это, кажется, зима девяносто восьмого, хотя кто их теперь считает, — случилось вот что.

В ночь с пятницы на субботу у бабушки заболело сердце. Не страшно, но ощутимо: она сидела на кухонной табуретке, держалась за грудь и улыбалась виновато, будто извинялась перед табуреткой. Скорая ехала из Папулы — это другой берег, и зимой по льду они не ездят, а едут в объезд, через Северный, и пока доедут — можно успеть сварить три кастрюли супа.

Поля бегала по кухне, не зная, что делать.

— Полюшка, — сказала бабушка. — Сбегай-ка в башню. Скажи жильцу: Айно просит лунного молока. Полкружки хватит. И возвращайся.

Поля решила, что бабушка бредит.

— Какого молока?

— Лунного. Он поймет. И не бойся ничего — слышишь? Самое страшное в этом городе — это таможенник на пароме, а не башня. В башню иди.

Ключ у нее уже был в руке. Маленький, медный, с фигурной бородкой, похожей на букву «Ж».

Поля надела пуховик поверх пижамы. Шапку. Боты не зашнуровала — некогда. И выскочила.

На улице было тихо.

Так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ее собственными шагами — не сзади, не где-то, а прямо под ней, отдельной маленькой музыкой.

Прогонная спускалась к Крепостной. Крепостная — к мосту. Мост — на остров. Остров — в башню. Маршрут она знала наизусть: летом ходила туда с классом, зимой — с бабушкой, в марте — одна, тайком, чтобы собирать на бастионах круглые блестящие камушки, которые здесь называют «слезами шведа».

Фонари горели через один. Снег падал — не сверху, а как-то вбок, будто его сдувало с крыш.

На мосту она остановилась.

Залив внизу был черный, гладкий, и в нем отражалась луна — большая, как сковорода, на которой бабушка жарит салаку. Луна стояла прямо над башней. И Поле показалось — а может, и не показалось, — что от луны к круглому окошку тянется тоненькая нитка. Не луч. Именно нитка. Серебряная. Подрагивающая.

По мосту никто не шел.

В замке тоже не было ни души — будка охранника пустовала, ворота были закрыты, но не на засов, а просто прислонены. Поля толкнула — створка отъехала с тем особенным деревянным вздохом, какой бывает только у очень старых дверей.

Внутри двора пахло сеном. Откуда сено зимой во дворе крепости — Поля не знала и решила не думать.

Лестница в башне — каменная, винтовая, с протертыми посередине ступенями, как старая ложка. Сто тридцать ступенек. Поля считала, чтобы не бояться. На семидесятой она сбилась. На сотой — перестала считать вообще.

Наверху была дверь.

Маленькая, низкая, с медной скважиной. Ключ подошел. Конечно, подошел — иначе зачем бабушка его дала.

Поля толкнула дверь и вошла.

Комната под куполом была круглая. Деревянный пол. Балки. Большое круглое окно — то самое, на которое она смотрела из эркера. А посреди комнаты, прямо на полу, сидел кот.

Большой. Серый. С белой манишкой и очень печальными глазами.

На голове у кота — маленькая красная шапочка, набекрень. Как у швейцара в гостинице «Дружба», куда Поля однажды заходила с мамой.

Кот посмотрел на Полю. Подумал. И сказал:

— Ну наконец-то. Я уж думал, она не вспомнит.

Голос у него был — как у учителя истории. Размеренный, чуть надтреснутый, с финским «р», которое перекатывается во рту.

Поля села на пол. Просто села. Не от страха — от того, что ноги перестали держать.

— Айно… — начала она.

— Я знаю, — сказал кот. — Молоко. Полкружки. Сейчас.

Он встал — ленивый, тяжелый, со скрипом, как старый сундук, — и прошел к окну. Лапой — настоящей кошачьей лапой, но удивительно ловкой — отодвинул серебряную нитку, которая тянулась от луны, и подставил под нее фарфоровую кружку. Кружка была белая, с синим выборгским гербом. Откуда у кота такая — отдельная история, и Поля не стала спрашивать.

Нитка дрогнула.

По ней побежали капли. Они стекали в кружку — медленно, по одной, и каждая, падая, тихонько звенела: «тинь, тинь, тинь». Не как вода. Как маленький колокольчик в чужом кармане.

— Долго, — сказала Поля.

— Полкружки лунного молока, — сказал кот, — копится двадцать минут. Земное время. Сядь, погрейся. Печка слева.

Печки никакой Поля не видела. Но повернула голову — и печка, конечно, была. Маленькая, изразцовая, с зелеными плитками, и в ней потрескивало.

Кот сел рядом.

— Ты тут давно живешь? — спросила Поля, потому что молчать было неловко.

— С тысяча двести девяносто третьего, — сказал кот.

— Это сколько?

— Это много.

— А что ты тут делаешь?

— Собираю. — Кот зевнул, очень по-кошачьи, показав розовый язык. — Слушай: луна — она ведь не сама светит. Ей помогают. Каждую ночь по нитке стекает молоко — для тех, кто болен, для тех, кто не спит, для тех, кто заблудился. Кто-то должен сидеть и подставлять кружку. Иначе все прольется в залив, и зря.

— А почему именно ты?

Кот посмотрел на нее. Печально.

— Потому что я был очень плохим котом, — сказал он. — В тысяча двести девяносто третьем я съел канарейку у одного шведского рыцаря. А канарейка была не простая — она пела колыбельные луне. Луна обиделась. И сказала: «Ладно, кот. Будешь теперь сам». С тех пор сижу.

— Семьсот лет?

— Семьсот тридцать два, если точно.

— Тебе скучно?

Кот молчал долго.

— Иногда, — сказал он наконец, — приходят дети. Как ты. И тогда не скучно.

Кружка наполнилась.

Кот подал ее Поле — обеими лапами, торжественно, как чашу. Молоко внутри было голубовато-белое и слегка светилось.

— Беги, — сказал он. — Не расплескай. И знаешь что?

— Что?

— Приходи еще. Не каждую ночь, конечно. А так — иногда. Снеси кружку обратно. Расскажи, как дела у бабушки. У нее лет пятнадцать назад тоже был ключ.

Поля замерла.

— У бабушки?

— А ты думала, я ей просто так молоко даю? — Кот усмехнулся. — Она в сорок четвертом сюда приходила, девчонкой. После эвакуации. Тоже за молоком. Только тогда — для своей матери. Так что мы знакомы.

Поля побежала вниз.

Сто тридцать ступенек. Двор. Ворота. Мост. Залив под мостом — серебряный, не черный больше: луна уже стояла прямо в зените, и нитка ее казалась толще, ярче.

Дома у бабушки сидел врач — приехал быстро, в объезд. Айно Юрьевна лежала на диване и слабо улыбалась.

— Принесла? — спросила она одними губами.

Поля протянула кружку.

Врач странно посмотрел — на кружку, на свет внутри, на синий герб, — но ничего не сказал. Только покачал головой и стал собирать саквояж.

Айно Юрьевна выпила половину. Прикрыла глаза. И уснула — мягко, ровно, как засыпают только в детстве.

Поля сидела рядом и держала ее за руку.

За окном падал снег. Над башней висела луна. В круглом окошке под куполом — она это видела — мелькнула серая тень в красной шапочке. Тень помахала лапой.

Поля помахала в ответ.

Потом она и сама задремала — там же, на полу, у дивана. Ей снилось, что она снова поднимается по винтовой лестнице, и кот сидит наверху, и говорит ей: «Ты молодец. Спи».

И она спала.

А за стеной — спал весь Выборг: и Крепостная, и Прогонная, и Северный вал, и круглая башня, и старая ратуша, и пристань. Спали гранитные валуны во дворах, спал лед на заливе, спали даже сосны на скалах Монрепо — а они, говорят, не спят никогда.

И только лунная нитка тихо звенела над городом: тинь, тинь, тинь.

Кружку Поля отнесла обратно через три дня. Кот был на месте. Сидел, ждал.

И кружек у него с тех пор стало две.

В Плесе зимой ночь приходит рано — часам к четырем уже синева ложится на крыши, на резные наличники, на узкую Калашную улицу, что петляет вверх, к Соборной горе. Снег здесь падает тихо. Будто кто-то его не сыплет, а кладет — горсткой, бережно, как муку на стол.

Вера приехала к бабушке на каникулы — в маленький деревянный дом на улице Ленина, прямо напротив Волги. Дом старый, скрипучий; печка топится березовыми поленьями, и от них в комнатах пахнет так, как пахнет только в детстве. Сладко. Дымно. Немножко смолой.

Бабушка уснула рано. А Вера — нет.

Она лежала под лоскутным одеялом и слушала, как где-то на горе бьет колокол.

Один удар.

Потом — долгая, плотная, как сметана, тишина. Потом еще удар, поменьше. И снова молчание.

Часы на стене показывали без четверти час. В это время в Плесе обычно никто не звонит — церковь Воскресения Христова на горе зимой закрыта, ключи у отца Михаила, а отец Михаил, как известно всему городу, в это время спит и видит сны про большую щуку.

«Странно», — подумала Вера. И встала.

В сенях она сунула ноги в бабушкины валенки — те самые, серые, подшитые рыжей кожей, что пахли сеном и чем-то еще, чему названия нет. Накинула пуховый платок. И вышла.

Улица была пустая. Совсем. Ни собаки, ни кошки, ни одного следа — будто город забыли где-то на полке, между банками с вареньем.

Вера пошла вверх.

Калашная улица в темноте казалась длиннее, чем днем. Сугробы по бокам — выше колена; фонари редкие, желтые, с дрожащим светом, как у керосиновых ламп. Один фонарь, у поворота к дому-музею Левитана, моргнул. И погас. И снова зажегся — будто передумал.

Вот тут она и увидела лису.

Лиса сидела прямо на коньке музейной крыши. Белая, как первый снег — нет, белее: будто ее специально выкатали в сахарной пудре. Хвост свешивался вниз, ушки торчком. Глаза — два мокрых угля.

— Долго же ты шла, — сказала лиса.

Вера остановилась. Подумала: «Ну вот, доигралась. Это сон. Или я заболела. Или это все бабушкина наливка из черной смородины — она у нее, между прочим, ого-го».

— Не сон, — сказала лиса. Спрыгнула. Села на сугроб напротив. — И не наливка. Я тебя жду с восьми вечера, между прочим. Замерзла вся.

— Ты говоришь, — глупо сказала Вера.

— Естественно. А ты что думала — буду тявкать? У меня к тебе дело.

Дело было такое.

Давно, очень давно — лиса махнула лапой куда-то в сторону Волги, как будто там лежало это «давно», свернутое в клубок — один художник потерял на Соборной горе кисточку. Маленькую, беличью, с потертой деревянной ручкой. Кисточка эта была не простая: ею художник писал не картины, а утра. Настоящие, плесские утра — те самые, с туманом над водой, с розовыми сараями, с дымом из труб.

— Левитан? — догадалась Вера.

— Тс-с-с. Имен не называют ночью. Услышит — обидится. Он, знаешь, обидчивый был.

Кисточка, рассказывала лиса, упала в старый колодец — тот, что во дворе за церковью, заколоченный досками, забытый всеми. И с тех пор плесские утра стали обычные. Красивые, конечно. Но не те.

— А мне-то что? — спросила Вера. Зябко переступила. — Я рисовать вообще не умею. Я в музыкальном училище, по классу фортепиано.

— А руки у тебя бабкины, — спокойно сказала лиса. — А бабка твоя, между прочим, дочка Анны Тимофеевны, которая прислуживала в доме… ну, ты поняла. И руки у вас в роду — особенные. Найдешь.

Вера хотела возразить. Что-то про то, что это вообще ерунда, что лисы не разговаривают, что колодцы заколачивают не просто так. Но почему-то промолчала. Просто пошла следом.

За церковью — двор. Маленький, заметенный. Старая береза с обломанной верхушкой. Сарай. И посередине — холмик из снега, под которым угадывался сруб.

Лиса принялась раскапывать. Лапками — быстро, ловко, как будто всю жизнь только этим и занималась. Вера присоединилась — голыми руками, в варежках было неудобно.

Доски оказались трухлявые. Одна треснула под нажимом — глухо, тихо, как ломается сухарь во рту.

Внутри пахло не сыростью, как ожидала Вера. Пахло старой краской. Льняным маслом. И почему-то — яблоками.

— Лезь, — сказала лиса.

— Куда лезть?! Там же темно.

— Не темно. Ты глянь.

Вера глянула.

И правда — на дне колодца теплился свет. Слабенький, голубоватый, как будто там, внизу, кто-то держал ладонь над свечкой. Лестница в стене — железные скобы, ржавые, но крепкие.

Она полезла. Считала про себя ступени, потом сбилась. Минут пять прошло. Или десять. Или две — кто считал, когда вокруг такое.

Дно оказалось сухое. И никакой воды. Только земля, утоптанная, и старый деревянный ящик. И на ящике — кисточка.

Маленькая. Беличья. Ручка потертая, лак облез. Ворс слипшийся — но целый.

Вера взяла ее в руку. Кисточка была теплая. Как живой воробышек.

Когда она поднялась обратно, лиса уже сидела на краю колодца и смотрела на восток.

— Светает, — сказала она. — Идем.

Они поднялись на самую макушку Соборной горы. Отсюда был виден весь Плес — крыши под снегом, черная лента Волги, не замерзшая еще у фарватера, дальние огоньки Левашихи на том берегу. Небо над лесом начинало розоветь — но как-то неуверенно. Будто стеснялось.

— Макни в небо, — велела лиса. — Вон туда, где облако.

Вера протянула руку. Кисточка коснулась воздуха — и в воздухе осталась полоска. Теплая, медовая, с примесью розового. Полоска расползлась, потекла вниз, на сараи, на крыши, на снег.

И Плес — настоящий, тот самый, прежний — проснулся.

Из труб поднялся дым — ровными столбиками, как нарисованный. Над водой пополз туман — не зимний, едкий, а тот, летний, молочный (хотя стоял январь, и это было невозможно — но кому ночью объяснишь, что возможно, а что нет). Колокольня засветилась изнутри. Где-то залаяла собака — лениво, по-доброму, как лают только спросонья.

Вера стояла и смотрела. И ей казалось, что она вспоминает что-то очень давнее — то, что было до нее, и до бабушки, и до бабушкиной мамы. Какое-то общее, теплое, родовое.

— Ну вот, — сказала лиса довольно. — Теперь утра будут правильные. До весны хватит, а там посмотрим.

Она потянулась. Потерлась мордой о Верину варежку — коротко, по-кошачьи. И добавила:

— Кисточку оставь себе. Спрячь. Если когда вдруг утро покажется тебе серым — макни в чай. Или в варенье. Или просто в воздух. Поможет.

— А ты?

— А я тут. Я всегда тут. Соборная гора — мой двор.

Лиса прыгнула в сугроб — и пропала. Только белая шерстинка повисла на ветке березы и закружилась, оседая.

Вера спустилась по Калашной. Дом бабушки стоял, как стоял. В окнах — темно. Печка еще дышала теплом. На столе — чашка с недопитым чаем, корка хлеба, ходики тикают.

Она разделась. Положила кисточку под подушку. Легла.

И уже засыпая, услышала, как бабушка из соседней комнаты бормочет во сне:

— Верунька… ты, что ли, опять на горе была? Совсем как мать твоя… совсем как…

Дальше Вера не расслышала. Она уже спала — крепко, тепло, без снов. А может, и со снами — но такими хорошими, что их и пересказывать жалко.

За окном падал снег. Тихо. Будто кто-то клал его горсткой, бережно, как муку на стол.

И где-то на горе, на коньке музейной крыши, сидела белая лиса и смотрела, как над Волгой встает правильное, медовое, плесское утро.

В Тобольске зимой ночь начинается рано. Часа в четыре над Иртышом синеет, к шести — уже густо-чернильный купол с прорезями звезд, а к полуночи мороз так схватывает воздух, что дышишь — и слышно, как вдох звенит.

Я живу в нижнем посаде, на улице Кирова, в деревянном доме с резными наличниками, которые мой дед сам вырезал в шестьдесят восьмом году. Дом скрипит. Печка трещит. И где-то на чердаке — кто-то ходит. Каждую ночь.

Меня зовут Варя. Реставратор. Работаю в мастерской при Софийско-Успенском соборе — это там, наверху, на горе, куда от нашего посада ведет Прямской взвоз, деревянная лестница в сто девяносто восемь ступенек. Зимой ступеньки обмерзают, и я каждое утро поднимаюсь как пьяная: цепляюсь за перила, выдыхаю белым, ругаюсь шепотом — ругаться вслух на горе, перед кремлем, рука не поднимается.

Наверху — другой мир. Кремль белокаменный, единственный в Сибири. Гостиный двор. Дворец наместника. Колокольня, которая зимой кажется выше неба. А внизу, за кручей, — посад, Иртыш, и огоньки, маленькие, как будто кто-то рассыпал угольки по черному снегу.

Вот туда я и хожу. Каждый день. И вот про эту ночь — особую — я и хочу рассказать.

Все началось со старой доски.

Ее принес отец Никодим, келарь, в коробке из-под елочных игрушек. Сказал — нашли на колокольне, под половицами, когда чинили перекрытия. Доска была размером с ладонь, темная, лак потрескался, изображение почти не читалось — но в нижнем правом углу я разглядела крошечную фигурку: то ли птица, то ли ребенок в куколе. И глаза. Два светлых глаза, которые смотрели на меня так пристально, будто ждали — давно, очень давно.

— Посмотри, — сказал отец Никодим. — Может, что-то получится.

Я забрала доску домой. Не положено, конечно. Но в мастерской ночью холодно, а у меня дома — печка, лампа, кот Прокоп и тишина, в которой хорошо думается.

Вечер был обычный. Чай. Сухари. Прокоп на коленях. Доска — на столе под лампой. Я разглядывала ее через лупу и не могла понять: то ли это икона, то ли просто старая роспись, может, светская миниатюра конца восемнадцатого века. Краски — темпера, левкас осыпался, золотой фон почти весь сошел. А фигурка в углу — живая. Я не могу сказать иначе. Живая.

Я заснула за столом. Голова на руках, лампа горит, Прокоп сопит где-то у печки.

И вот тогда — это случилось.

Меня разбудил стук. Тихий. Будто кто-то костяшкой пальца — по дереву. Тук. Тук-тук. Я подняла голову. В доме холодно — печка прогорела. Лампа мигает. А с доски на меня смотрит — уже не фигурка в углу — а целая птица, маленькая, серая, с большими янтарными глазами. Совенок. И он моргает.

— Здравствуй, — сказал он.

Вот так. Запросто. Будто мы с ним сто лет знакомы.

Я молчала. Что тут скажешь. Сижу, смотрю, и в груди что-то дернулось, как рыба на крючке — не страх, нет, скорее удивление пополам с узнаванием. Будто я этого совенка всю жизнь ждала и не знала.

— Меня зовут Филин, — сказал он. — Хотя я не филин. Просто совенок. Меня так нарисовали и так подписали — мастер был с юмором.

— Какой мастер?

— Семен Ремезов. Слышала?

Еще бы я не слышала. Семен Ульянович Ремезов — тот самый, что Тобольский кремль строил, картограф, иконописец, человек-эпоха. Триста с лишним лет назад.

— Это он тебя нарисовал?

— Не совсем. — Совенок повел крылом, будто пожал плечами. — Это он меня сюда посадил. Я — душа одной маленькой девочки, которая в моровое поветрие умерла, не доросши до семи лет. Звали меня Дуняшей. Мастер пожалел — нарисовал меня совенком, чтобы я ночами летала по городу и смотрела, как люди живут. Чтобы не скучно было.

Я сглотнула. В горле сухо.

— И ты летала?

— Летала. Триста лет. А потом доску спрятали под половицы — какой-то монах испугался, подумал, что бесовщина. И я застряла. Не вылететь. Слышу — а лететь не могу. Триста лет, Варя. Триста лет под досками. Знаешь, как это.

Я не знала. Я и трех дней без неба не выдерживаю.

— Что мне сделать?

— Дорисуй. — Совенок смотрел на меня в упор. — Мастер не успел закончить. Тут не хватает одного крыла и одной звезды. Если ты дорисуешь правильно — я смогу выйти. Полетать. Хоть одну ночь.

— А потом?

— Потом — посмотрим. Может, останусь. Может, улечу совсем. Триста лет — это долго, я устала. Но сначала — полетать. Очень хочется.

Я встала. Натянула валенки. Сунула доску за пазуху, под тулуп — чтобы краски не схватило морозом. Прокоп проснулся, посмотрел осуждающе и снова уснул — он у меня философ, в чужие дела не лезет.

На улице — минус тридцать два. Я знаю, потому что в сенях градусник, и я его проверила, прежде чем выйти. Снег скрипит так, будто под ногами лопаются маленькие стеклянные шарики. Луна — полная, тяжелая, висит над колокольней, как будто кто-то ее туда специально подвесил для красоты.

Я пошла наверх. По Прямскому взвозу.

Сто девяносто восемь ступенек.

На сто двадцатой я остановилась — отдышаться. Совенок шевельнулся за пазухой.

— Тише, — сказал он. — Слышишь?

Я прислушалась. Тишина. Огромная, ватная, разбавленная только треском мороза в бревнах нижних домов и далеким лаем какой-то собаки на той стороне Иртыша.

— Что слышать-то?

— Как город дышит.

И я услышала. Правда. Тобольск дышал. Медленно, глубоко, во сне — как большой зверь, свернувшийся под снегом. Печные трубы выпускали белые струи в небо. Окна светились янтарно. Где-то на Базарной площади тарахтел снегоуборщик — единственный звук, который выдавал, что сейчас две тысячи двадцать шестой, а не тысяча семьсот восемнадцатый.

Я поднялась наверх. К кремлю.

Мастерская моя — в подклете Гостиного двора. Ключ — в кармане тулупа. Я отперла, зашла, зажгла лампу. Внутри пахло клеем, олифой, старым деревом — родными запахами.

Достала доску. Положила под лампу. Открыла краски — у меня свои, ручной работы, темпера на яичном желтке, как положено.

— Покажи, — сказала я совенку. — Где крыло. Где звезда.

Совенок вышел из доски — буквально вышел, как из окна, — и сел мне на плечо. Легкий, как перышко, и теплый. Я не ожидала, что он будет теплый. Краска же должна быть холодной.

— Вот тут, — он показал клювом. — Левое крыло. Мастер начал, но не довел. И вот тут, в верхнем левом углу, должна быть звезда. Одна. Маленькая. Но самая важная.

— Какая?

— Полярная. Чтобы я дорогу не потеряла.

Я взяла кисть. Самую тонкую, беличью, номер ноль. Развела охру и сурик. Руки дрожали — не от страха, от какого-то другого волнения, для которого у меня даже слова нет. Будто я сейчас не доску дорисовываю, а — не знаю — выпускаю что-то живое из клетки.

Я работала час. Может, два. Может, три — кто считал.

Крыло получилось. Легкое, серое с белыми пестринами, точно как у настоящего совенка. Я не знаю, откуда я знала, как его рисовать — рука сама вела, будто кто-то ее направлял. Может, сам Ремезов. Может, Дуняша. Может, просто ночь, которая в Тобольске зимой такая густая, что в ней растворяется все лишнее, и остается только самое главное.

Потом — звезда. В верхнем углу. Маленькая, шестилучевая, с теплым желтым центром.

Я положила кисть.

Совенок вспорхнул с моего плеча. Облетел мастерскую раз, другой. Сел на полку с банками. Посмотрел на меня янтарными глазами — и я увидела в них то, чего не видела раньше: благодарность.

— Спасибо, Варя.

— Пожалуйста, — сказала я. И горло перехватило.

Мы вышли наружу. На площадь перед Софийским собором. Луна стояла прямо над крестом главного купола, и снег вокруг был такой синий, что казался не белым, а лунно-голубым, как будто кто-то разлил по нему чернила и забыл вытереть.

Совенок взлетел.

Я смотрела, как он кружит над колокольней — серая точка на фоне луны, потом — точка на фоне звезд, потом — просто звезда среди звезд. Он летел над Иртышом, над посадом, над моим домом, над улицей Кирова и резными наличниками. Я знала, что он сейчас видит. Дед когда-то рассказывал, что с колокольни в ясную ночь видно на сорок верст — до самой Абалакской обители.

Совенок облетел все.

Потом вернулся. Сел мне на варежку.

— Налеталась? — спросила я.

— Налеталась. Триста лет ждала — налеталась.

— Останешься?

Он подумал. Янтарные глаза мигнули.

— Останусь. Только не в доске. В доске — скучно. Я буду жить на твоей колокольне. На той, что в кремле. Буду ночами летать, а днем — спать в гнездышке под крестом. Согласна?

— А кто меня будет ночью на работу провожать?

— Я. С колокольни видно весь Прямской взвоз. Я буду тебя встречать на сто двадцатой ступеньке. Там, где ты сегодня остановилась.

Мы спустились вниз вместе. Совенок — на моем плече. Я — пешком, осторожно, чтобы не поскользнуться на обмерзших ступенях.

У моей калитки совенок взлетел.

— Доброй ночи, Варя.

— Доброй ночи, Филин. То есть — Дуня.

— Можно и так, и так. Мне все равно. Главное — я снова летаю.

Он исчез где-то за крышами, в сторону кремля.

Я зашла домой. Печка совсем погасла. Прокоп спал на табурете. Доска лежала на столе — с дорисованным крылом и маленькой звездой в углу. Но фигурки совенка на ней больше не было. Доска была пустая. Просто старая темпера на старом дереве.

Я положила ее обратно в коробку из-под елочных игрушек. Утром отдам отцу Никодиму. Скажу — реставрации не подлежит. Слишком много утрат. Пусть лежит в музейном фонде.

Легла спать. Уже под одеялом услышала — стук в окно. Тихий. Клювом по стеклу.

Я подняла голову. На подоконнике сидел серый совенок и смотрел на меня янтарными глазами.

Я улыбнулась. Помахала ему.

Он моргнул — и улетел.

А я уснула. Так крепко и спокойно, как не спала с детства. И снилось мне, что я лечу. Над Тобольском, над Иртышом, над белыми стенами кремля. И рядом со мной летит маленькая девочка в куколе, держит меня за руку, и смеется — звонко, как звенит мороз в зимнем воздухе.

С тех пор я каждую ночь, поднимаясь по Прямскому взвозу, на сто двадцатой ступеньке слышу — тихий стук крыльев. И знаю: меня встречают.

Спите спокойно. Если у вас за окном кто-то стучит клювом в стекло — не пугайтесь. Может, это просто маленькая Дуня прилетела пожелать вам добрых снов.

Ночь в Сольвычегодске.

Снег шел с шести вечера, без перерыва, и к полуночи на улице Советской — той самой, что сворачивает от Благовещенского собора вниз к реке — уже намело по щиколотку. Тишина стояла такая, что слышно было, как поскрипывают флюгера на старых купеческих домах. Скрип-скрип. Скрип. Будто кто-то наверху перелистывает страницу за страницей в очень толстой, очень тихой книге.

Марфа Ильинична возвращалась домой.

Семьдесят два года, валенки с галошами, шуба, которой исполнилось столько же лет, сколько внучке — а внучке двадцать один. Шла она от музея, где сидела до закрытия, разбирая опись керамики восемнадцатого века. Точнее — пыталась разобрать. Глаза уже не те, очки тоже не те, и старая опись, написанная фиолетовыми чернилами, расплывалась перед ней так, словно ее писали под водой.

— Завтра, — буркнула Марфа Ильинична. — Завтра разберу.

И завернула в свой переулок.

Дом ее — деревянный, в два этажа, на углу Советской и Ленина (в Сольвычегодске вообще все на углу Советской и Ленина, кроме того, что на углу Карла Маркса) — стоял уже четвертый век. То есть, сам дом, конечно, был не четырехсотлетний — таких чудес не бывает даже в нашем городишке, — но фундамент, под ним, еще стрóгановский. Соляной. Камни такие, что от них до сих пор пахнет солью, если присесть и понюхать. Марфа Ильинична знала. Она пробовала.

Печка топилась с обеда. К двенадцати ночи она остыла наполовину — Марфа подкинула березовое полено, послушала, как оно затрещало, и села в кресло. Кот Базиль, рыжий, грузный, как купеческая бухгалтерия, перебрался ей на колени.

И вот тогда печка запела.

Это было... ну, не песня в прямом смысле. Так — гудение какое-то, на одной ноте. Будто кто-то внутри печной трубы насвистывает себе под нос мелодию, которую забыл наполовину. Марфа замерла. Замерла, как замирают только в одном случае: когда тело понимает раньше головы, что происходит что-то такое, чего быть не должно.

— Эй, — сказала она в печную дверцу. Сглупила, конечно. Ну а что еще было делать?

Гудение прекратилось.

Потом — голосок. Тоненький, как звон льдинки об лед.

— Ох, услышали. Вот же ж.

Марфа Ильинична открыла дверцу.

Внутри, среди углей, сидел человечек. Ростом с наперсток, в красном колпачке, с бородой, в которой запутался серый пепел. Сидел он на угольке, как на стульчике, и грел ладошки о другой уголек, как у костра.

— Здравствуйте, — сказал человечек. — Меня Прошкой звать. Извините, что не представился раньше, я тут уже триста двадцать лет живу. Просто никто не спрашивал.

Хотел бы я знать, дорогой читатель, что бы вы сделали на месте Марфы Ильиничны. Закричали? Закрыли дверцу и побежали к соседке? Решили, что переутомились на описи?

Марфа не сделала ничего из этого. Она просто села поудобнее. Базиль, между прочим, и ухом не повел — спал себе.

— Триста двадцать? — переспросила она. — То есть ты со Стрóгановых тут?

— Со Стрóгановых, — кивнул Прошка. — Я у Никиты Григорьевича на кухне был. Маленький такой, к жару привычный. Помогал тесто месить. А когда барина не стало и дом продали, я перебрался под пол. Потом сюда. А вы, простите, кто будете?

— Учительница на пенсии. Марфа Ильинична.

— Какие науки преподавали?

— Литературу. И немножко историю. — Марфа помолчала. — Прошка, а ты чего раньше не показывался?

Прошка вздохнул. Вздох у него был такой большой, что чуть не сдул его самого с уголька.

— Жильцы тут разные были, понимаете. До вас жила Анна Степановна. Она глухая была на оба уха — толку-то ей петь? До нее — семья с тремя ребятишками, шум-гам, тоже не до меня. А еще раньше — священник один, отец Геннадий. Тому я как-то показался — он перепугался, окропил печку святой водой, и я неделю чихал.

Марфа Ильинична улыбнулась. Впервые за вечер.

— Жалко его. И тебя.

— Да я не в обиде. Я ж зачем пел-то. У меня дело есть. Передать надо.

— Передать что?

Прошка сунул руку за пазуху своего красного кафтанчика — кафтанчик был такой древний, что выглядел будто кусочек ковра из музея — и достал щепотку.

Соль.

Но не простая. Эта соль светилась. Чуть-чуть, как догорающий уголек в темноте. Розоватая, с легким голубым отливом по краям.

— Песенная, — сказал Прошка. — С тех еще варниц, что у реки стояли. Помните, на Усолке? Сейчас там одни ямы заросли, а раньше столбы дыма стояли — варили соль, день и ночь варили. Так вот это — соль, в которой осталась песня солеваров. Они пели, понимаете, работа тяжелая, без песни никак.

— И что с ней делать?

— Хлеб испечете. Завтра. Положите щепотку в тесто. И раздайте — кому ломтик, кому корку. Чтобы по всей улице. Только не себе. Себе — ни кусочка.

— А мне-то что?

Прошка посмотрел на нее так, как смотрят только очень старые существа — то есть, без укора и без жалости, а просто — насквозь.

— А вам, Марфа Ильинична, и без хлеба хорошо спится. Вы душа спокойная. А вот соседка ваша, Зинаида, третий месяц глаз не смыкает — внук уехал в Архангельск и не звонит. И Витька-сантехник с другого подъезда — жена ушла, он ночами в потолок смотрит. И учительница молодая, Лена, что в шестую школу пришла, — детей боится, шестиклассники ее затравили почти. Им всем — по ломтику. Чтоб поспали хоть одну ночь по-человечески.

Марфа Ильинична долго молчала.

— А ты откуда все это знаешь? Ты ж в печке сидишь.

— Печка, барыня моя, со всеми печками на улице через дымоход общается. У нас своя почта.

Она засмеялась. Тихо, чтобы не вспугнуть.

— Ладно, Прошка. Будет тебе хлеб.

Утром Марфа Ильинична замесила тесто. Положила щепотку соли — та растворилась с тоненьким звоном, будто колокольчик где-то далеко-далеко тренькнул. Испекла шесть караваев. Маленьких. Теплых, как ладонь ребенка.

И пошла.

К Зинаиде — на третий этаж, постучала, протянула: «На, Зин, я тут напекла, девать некуда». К Витьке — оставила на ручке двери, в полотенце. К Лене — занесла в учительскую, сказала: «От нашего музея, в подарок к Дню учителя» (хотя день учителя был три месяца назад, но кто помнит).

Раздала все шесть.

Ночью весь переулок спал так, как давно не спал.

Зинаиде снилось, что внук пришел и просит борща. Витьке — что он на рыбалке с отцом, который умер десять лет назад, и они смеются — отец показывает леща размером с башмак. Лене — что в ее классе вместо шестиклассников сидят шесть маленьких ежиков и тихо записывают что-то в тетрадки своими крошечными карандашиками.

А Марфе Ильиничне ничего не снилось. Она просто спала. Глубоко и ровно, как спят, когда сделано все, что надо было сделать.

В печке Прошка тоже спал. На своем угольке, в своем красном колпачке.

И снилось ему, что хозяин его, Никита Григорьевич, заглянул на кухню — давно, лет триста назад — попробовал свежий хлеб, прищурился и сказал:

— А вкусно. Кто пек?

— Я, — ответил во сне маленький Прошка. — Я пек, барин.

— Молодец, — сказал барин. И положил на печку медный пятак.

Пятак этот, между прочим, до сих пор лежит у Прошки за пазухой. Рядом с песенной солью.

Той соли, говорят, у него еще много.

На всю улицу хватит.

Может, и на весь Сольвычегодск.

Спите, миленькие. Спите.

Снег в Суздале падает медленно. Будто кто-то на небе вытряхивает старую перину — не торопясь, обстоятельно, перья за перьями. К полуночи на Кремлевской уже никого. Только фонарь у Рождественского собора качается, и тень от него ложится на снег синей рыбой.

Я живу здесь третий год. Снимаю комнатку у бабы Веры на Старой улице — это та, что огибает Каменку с восточной стороны, мимо Покровского монастыря, мимо лугов, где летом коровы, а зимой — сугробы по пояс. Работаю реставратором в музее деревянного зодчества. Реставратор — это громко. Я просто чищу старые иконы и латаю фрески там, где разрешат. Молодую к серьезной работе не подпускают.

Зовут меня Любой. Хотя в детстве звали Глашей — отец так звал. Не суть.

В ту ночь я возвращалась поздно. С Ивановской горки, где раньше стоял дом купца Агапова — теперь там кафешка «У Юрика», чай с облепихой и пироги с тыквой по сто восемьдесят. Сидела долго. Юрик сам подсел, рассказывал, как в шестидесятом году в Суздале снимали «Метель», и какая-то старуха кричала с балкона: «Не свое снимаете, не свое!»

Снег. Тишина. Ноги в валенках вязнут, дыхание паром стоит перед лицом, и кажется — между мной и фонарем только этот пар, больше ничего.

И тут — звон.

Один удар. Тяжелый, медный, низкий — как будто колокол вспомнил, что он колокол, и пробует голос.

Я остановилась. Звон шел со стороны Спасо-Евфимиева монастыря. А он закрыт с восьми вечера. И колокола там… ну, не то чтобы немые — днем звонят для туристов. Но ночью — никогда.

Второй удар. Третий.

Семь раз. Я считала.

Можно было пройти мимо. Дом близко — за поворотом, у бабы Веры уже свет в окошке гаснет, и самовар, наверное, остыл. Но я свернула.

Калитка у северной стены — той, что выходит на овраг — оказалась не заперта. Это уже странно. Снег у калитки нетронутый, ни одного следа. Я прошла. Снег скрипел так, как умеет только сухой суздальский снег — высокими нотками, будто кто-то под ним играет на скрипке мизинцем.

В монастыре — пусто. Звонница — слева. Высокая, белая, с шатром. Я подошла. И увидела его.

Снегирь.

Сидел на каменном выступе у второго яруса. Грудка ярко-красная — даже в темноте видно, словно кто-то приложил теплое пятно к холодной стене. Маленький, нахохлившийся, со снегом на хохолке.

— Долго ты, — сказал он.

Я сначала не поняла, что это он. Подумала — кто-то рядом. Огляделась. Никого.

— Я тебе говорю, — повторил снегирь. — Семь раз звонил. Думал, не придешь.

Голос у него был… как у моего деда. Я деда не помню — он умер, когда мне было два, — но помню его голос с пленки, которую мама хранила. Хрипловатый, с прищуром.

— Ты говоришь, — сказала я. Глупо сказала, но что еще скажешь.

— А как же иначе. Полночь. Январь. Луна вон какая.

Я подняла голову. Луна и правда была — полная, желтоватая, висела над шатром звонницы как медный таз.

— Что тебе надо? — спросила я.

— Не мне. Тебе.

Снегирь взлетел. Перепорхнул на нижний ярус, потом на снег. Запрыгал по дорожке к двери звонницы — той самой, что днем заперта на здоровенный замок, а сейчас стояла приоткрытая. Будто кто-то торопился и забыл закрыть.

— Иди.

Я пошла.

Внутри звонницы пахло пылью, мерзлым деревом и чем-то еще — кажется, ладаном, но очень старым, выдохшимся. Лестница винтовая, узкая. Я поднималась медленно, держась за веревку, натянутую вместо перил. Снегирь летел впереди — мелькал красным пятном где-то у поворотов.

На втором ярусе — площадка. Колокола. Большой, средний, и три маленьких — «зазвонные», как их называют. На большом — медная плита с надписью. Я ее знала: «Лит лета 1654-го, во славу…» — дальше стерто. Сто раз ходила мимо, сто раз читала.

Но сейчас на плите было другое.

Тонкими, как паутина, царапинами — буквы. Свежие. Будто кто-то только что нацарапал гвоздем.

«Найди и отдай. Зимовала тут с осени. Холодно ей.»

Я обернулась. Снегирь сидел на перекладине, смотрел на меня — головку наклонил.

— Кому отдать? — спросила я.

— Сначала найди.

Я стала искать. Что — не знаю. Просто стала шарить руками по доскам, по балкам, по углам. Снегирь смотрел молча. Минут десять прошло. Или пятнадцать. Или пять — я не считала.

И нашла.

В нише за большим колоколом — старый платок. Серый, шерстяной, в темную клетку. Внутри — что-то тяжеленькое. Я развернула.

Гребень.

Деревянный, с зубьями частыми-частыми, и по спинке — резьба. Цветы, листочки, и в середине — маленькая птичка. Снегирь.

— Это твое? — спросила я снегиря.

Он засмеялся. Тоненько, как будто кто-то перебирает стеклянные бусины.

— Я не снегирь.

— А кто?

— А кто я тебе по голосу?

Я посмотрела ему в глаза. И поняла.

— Дед?

— Зови как хочешь. Я тут на одну ночь. На семь ударов. А гребень — бабкин. Она его в сорок втором сюда принесла, спрятала, когда монастырь под лагерь отдали. Думала — вернется. Не вернулась.

Я держала гребень. Он был теплый. Не комнатный теплый — а как будто я его в ладонях согревала весь вечер.

— Что с ним делать?

— Отнеси.

— Куда?

— На Покровку. На могилу. Знаешь, где?

Я знала. Бабушку мою — мамину маму — похоронили на старом кладбище у Покровского монастыря. Я туда раз в год, на родительский день, прихожу. Кладу конфеты и хлеб, как мама учила.

— Холодно ей, — повторил снегирь. — Без него.

Я кивнула.

Спускалась медленнее, чем поднималась. Гребень держала за пазухой — он грел сквозь свитер. На улице снег пошел гуще, и луна спряталась за перышко облака.

До Покровского — минут двадцать. Через мост над Каменкой, мимо аптеки на углу, мимо дома, где живет глухой Степаныч с овчаркой Тильдой. Тильда меня знает — даже из-за забора не лает. Сегодня тоже не лаяла. Только посмотрела сквозь щель и зевнула — длинно, по-собачьи, с легким взвизгом на выдохе.

Кладбище у Покровки маленькое. Старые могилы — почти все шестидесятых-семидесятых. Бабушкина — у самой стены, под рябиной. Я подошла. Снег на могиле гладкий, нетронутый. Я разгребла его рукой — на ладонь, не глубже. И положила гребень. Прямо на землю, под рябиновую ветку.

И сказала — тихо, чтобы только она слышала:

— Вот. Принесла. Не сердись, что долго.

Снег пошел сразу. Будто ждал. Засыпал гребень белым покрывалом за минуту.

Снегирь сидел на рябине. Молчал. Потом перепорхнул мне на плечо — легонький, почти невесомый.

— Иди домой, Глаша.

Я пошла. На обратном пути все мне казалось мягким — снег, фонари, тени. Будто я шла не по Суздалю, а по картинке из старой книжки, где все края размыты акварелью. Прошла мимо «У Юрика» — у него еще горел свет в кухне, и из трубы валил дым, пахнущий яблоневой щепой. Прошла мимо валов — тех земляных, с одиннадцатого века; они под снегом становятся похожи на спины спящих зверей.

У калитки бабы Веры снегирь вспорхнул с плеча. Сел на березу, посмотрел.

— Спасибо, — сказал. И добавил: — Ты сны хорошо видишь?

— Иногда.

— Сегодня увидишь хороший.

И улетел. Красным пятнышком, потом точкой, потом — ничем.

Я вошла. Баба Вера спала на печи, посапывала. Самовар правда остыл. Я разделась, легла под лоскутное одеяло, которое баба Вера сшила еще в восемьдесят шестом.

Снилась мне бабушка. Молодая, лет двадцати. Расчесывала длинные темные волосы тем самым гребнем — у окна, в комнатке с белеными стенами. За окном цвела вишня. Она увидела меня и улыбнулась — не сказала ничего, только улыбнулась, и я почувствовала тепло. То самое, как от гребня.

А утром на подоконнике лежало перышко. Красное. От грудки снегиря.

Я положила его в книжку. Между страниц «Снегурочки» Островского — там, где она тает. И с тех пор сплю крепко.

Каждую зиму.

В Каргополе зимой ночь начинается рано, а заканчивается поздно — это знает любой, кто прожил тут хоть одну зиму. Снег на Ленина лежит чистый, нетронутый, потому что в три часа ночи по нему никто не ходит. Никто, кроме, может быть, Авдотьи Никитичны — она с детства не умеет спать как все люди. Засыпает к шести, встает в одиннадцать вечера, и вот эти промежуточные часы между полночью и утром — ее настоящая жизнь.

В эти часы она лепит.

Дом ее стоит на Архангельской, почти в самом конце, где улица упирается в овраг, а за оврагом начинается лес — еловый, темный, с поваленными ветром стволами. Дом старый, еще прадедовский, с резными наличниками; одно окно вечно занавешено, другое — нет. В том, что без занавески, по ночам горит желтый свет. Соседи привыкли. Раньше шептались — мол, ведьма, мол, не к добру. Теперь только говорят: «У Никитичны опять свет. Стало быть, все в порядке».

Лепит она каргопольскую игрушку. Бабки, мужики, кони, медведи, бараны — целая глиняная деревня живет у нее на печке. И один полкан. Старый, беленый, с красной звездой на груди, с человечьим лицом и лошадиным крупом. Полкан этот достался ей от матери, а матери — от бабки. Никто его никогда не продавал и не дарил. Стоял он в красном углу под образами, тихий и пыльный, и за восемьдесят лет жизни Авдотьи ни разу слова не сказал.

До этой ночи.

Ночь была — какая-то особенная. Не то чтобы что-то предвещала. Просто очень тихая. Снег падал отвесно, без ветра, мелкий, как через сито. Печь нагрелась, пахло сосновыми дровами и сырой глиной. Авдотья сидела за столом, мяла в пальцах ком и думала о своем — о Петре, который умер тринадцать лет назад в апреле, о коте Семе, которого закопала прошлым летом под рябиной, о том, что капустный пирог надо бы испечь, да муки осталось мало.

— Никитична, — сказал кто-то.

Голос был тихий, скрипучий, будто старая дверь.

Она не вздрогнула. В ее возрасте уже мало что заставляет вздрагивать. Подняла глаза — на печке, среди других глиняных, стоял Полкан и смотрел на нее. Не глазами — у него глаза были давно стертые, едва намеченные иголкой. Смотрел всем своим существом.

— Чего тебе? — спросила Авдотья спокойно. Будто разговаривать с глиняным полканом — обычное дело.

— Сними меня. Тяжело там. Восемьдесят лет стою.

Она сняла. Поставила на стол, рядом с комом сырой глины. Полкан переступил с копыта на копыто — тихо, почти неслышно, но Авдотья услышала. Глина шуршала о дерево.

— Заговорил, значит, — сказала она. — Долго же ты молчал.

— А не с кем было. Бабка твоя не верила, что я могу. Мать твоя боялась. А ты — ты другая. Ты в темноте живешь и не пугаешься.

Авдотья пожала плечами. Темнота. Подумаешь, темнота. В темноте тише, чем днем, и видно больше — если, конечно, глаза привыкнут.

— Чего хочешь-то?

Полкан помолчал. Глиняным существам, видно, тоже надо собраться с мыслями.

— Проводить меня надо. До леса. Там, за оврагом, есть одно место. Поляна. Сегодня туда придут.

— Кто придет?

— Те, кого ты лепила. Все восемьдесят лет.

Авдотья посмотрела на печку. Там стояли десятки фигурок — ее работы, материнской, бабкиной. Часть продана давно, часть подарена, часть просто живет здесь, пыль собирает. Бабы в платках, мужики с гармошками, кони — рыжие, белые, в яблоках. Каждая — со своим лицом. Каждая — с памятью того, кто ее лепил.

— Зачем им туда?

— Раз в сто лет, — сказал Полкан, — глиняным разрешают вернуться. Туда, откуда глина. В землю. В реку. Кому куда хочется. Это вроде нашего праздника.

— А ты?

— А я веду. Я старший.

Авдотья встала. Накинула тулуп — потертый, еще Петров, рукава с заплатами. Валенки. Платок. Полкана сунула за пазуху — он был теплый, как живой воробей.

Она вышла на крыльцо. Снег падал так же ровно. Луна — полная, низкая, рыжеватая, как стариковский глаз — висела над колокольней Христорождественского собора. Колокольня молчала. Город спал.

Она пошла через двор к оврагу. И тут заметила — сзади, по снегу, идут.

Гуськом. Маленькие, в палец высотой, в два пальца, в ладонь. Бабы семенят, придерживая платки. Мужики важно вышагивают. Кони — кони идут сами, без всадников, постукивая глиняными копытами. Медведь катится боком, как и положено каргопольскому медведю. Из соседних дворов выходят еще — те, что были проданы лет тридцать назад в Архангельск, в Москву, и каким-то образом оказались сегодня здесь. Их сотни. Они идут молча, и снег под ними не приминается.

— Все собрались, — шепнул Полкан из-за пазухи. — Поведешь?

Авдотья кивнула.

Она пошла впереди, к оврагу, и глиняная процессия потянулась за ней. Через овраг — по старой тропинке, которой летом ходят за грибами, а зимой не ходит никто. В лес. Снег скрипел только под ее валенками, и этот скрип казался единственным звуком на всем белом свете.

Поляна была там, где он сказал. Круглая, ровная, окруженная старыми елями. Посредине — родник. Зимой родники в этих местах не замерзают; идет от них пар, и снег вокруг черный, влажный. Авдотья подошла к роднику и достала Полкана.

— Сюда?

— Сюда. Поставь меня у воды. Остальные сами знают.

Она поставила. Полкан качнулся, выпрямился, посмотрел на нее снизу вверх — глазами, которых не было.

— Спасибо, Никитична. И вот еще что. Ты не думай, что Петр твой совсем ушел. Он в кружке. В той самой, синей, с щербинкой. Глина — она помнит. Достаешь кружку — он рядом.

Авдотья молчала. В горле что-то царапнуло — будто кошачьим коготком изнутри.

Глиняные подошли к роднику. По одному, по двое. И — растворялись. Просто опускались в черную воду и исчезали без всплеска, как кусочки сахара. Бабы. Мужики. Кони. Медведь. Полкан шагнул последним. Перед тем как уйти, обернулся:

— Лепи дальше. Через сто лет придут новые. Кто-то же должен их сделать.

И его не стало.

Авдотья постояла у родника. Минут пять. Или десять. Или три — кто там считал. Потом пошла обратно. Снег уже занес ее следы туда, на поляну, — а обратно следы оставались четкие, глубокие, человеческие.

Дома было тепло. На печке стояли только пустые места — белые круги в пыли. На столе — кусок сырой глины, она его так и оставила. Авдотья села, отщипнула, помяла в пальцах. Глина была мягкая, послушная.

Она слепила маленького полкана. Размером с воробья. С человечьим лицом и лошадиным крупом, со звездочкой на груди — пока без краски, потом разрисует. Поставила на печку, на освободившееся место.

Потом достала из шкафа синюю кружку с щербинкой. Налила кипятку. Бросила сухой мяты. Села у окна.

За окном падал снег. Каргополь спал — весь, до последнего фонаря на Онеге, до последней собаки во дворе. Авдотья отхлебывала чай и смотрела в темноту, и темнота смотрела на нее — мягко, по-домашнему, как старый кот, который наконец-то вернулся.

К шести утра она уснула прямо за столом, положив щеку на ладонь. Маленький новый полкан на печке стоял тихо. Ждал своих ста лет.

Ночь.

В Томске зимой ночь приходит рано и остается надолго — садится на крыши, как большая снежная птица, и никуда не торопится. Снег на Красноармейской улице лежал такой чистый, такой нетронутый, что и ступить было боязно: казалось, под валенком хрустнут не снежинки, а чьи-то сны.

Варя не спала.

Она лежала на бабушкиной кровати, под периной, что пахла сухой ромашкой и чуть-чуть — старым деревом, и слушала дом. Дома ведь тоже разговаривают, если их не перебивать. Этот был особенный: весь в резьбе, в деревянных кружевах, с наличниками, которые бабушка называла теремными. А над окнами, под самым карнизом, сидели они — семь жар-птиц, вырезанных мастером сто с лишним лет назад. Днем их толком и не разглядеть. Серые, потемневшие, они просто были частью дома, как водосточная труба или скрипучая третья ступенька, на которую все наступали и все ругались.

Но сейчас была ночь. А ночью все иначе.

Варя приехала к бабушке на зимние каникулы из шумной квартиры, где за стеной вечно гудел лифт и кто-то сверлил. Здесь же тишина была другая — мохнатая, добрая, со скрипом снега под редким прохожим да с дальним гудком поезда где-то у Лагерного сада. Девочка лежала и смотрела, как лунный свет ползет по обоям, медленно, будто пробуя каждый цветок на вкус.

И тут кто-то вздохнул.

Не она. И не бабушка — та давно спала за стенкой, посвистывая носом, как старый чайник. Вздохнул кто-то третий, у самого порога. Варя приподнялась на локте.

На сундуке сидел кот. Серый, дымчатый, с одним надорванным ухом — соседский Кисель, который ходил по всей Татарской слободе как хозяин и которого бабушка подкармливала молоком, хотя и ворчала при этом, что кот наглый и неблагодарный. Кисель смотрел на Варю желтыми глазами, и в этих глазах плавали две крошечные луны.

— Не спится? — спросил кот.

Варя не испугалась. Странно, да? Глубокой ночью, когда заговорил кот, надо бы испугаться — а ей вдруг стало так, словно все правильно. Будто она этого и ждала.

— Не спится, — согласилась она шепотом. — А ты разговариваешь.

— Только по ночам, — Кисель зевнул, показав розовый язык. — И только когда птицам нужна помощь. Идем. Покажу тебе кое-что.

Он спрыгнул с сундука — мягко, без единого звука — и пошел к двери. Варя натянула бабушкин платок поверх ночной рубашки, сунула ноги в большие валенки и вышла за ним на крыльцо.

Мороз.

Он ущипнул за щеки, забрался под платок, и в груди у Вари что-то дернулось — не от страха, а от какого-то острого, незнакомого восторга. Двор тонул в синем. Луна висела над крышей дома с драконами, что стоял напротив, и снег под ней не белел, а будто светился изнутри, как молоко в стакане, если поставить стакан на подоконник в ясную ночь.

Кисель сел посреди двора и задрал морду к карнизу.

— Считай, — велел он.

Варя подняла голову. Жар-птицы. Раз, два, три... Она считала медленно, потому что в темноте резные хвосты сливались. Семь. Семь деревянных птиц сидели в ряд под крышей, и — Варя моргнула — они уже не были серыми. Каждая чуть теплилась, как уголек под пеплом: тронь — и вспыхнет.

— Семь, — сказала она.

— А должно быть восемь.

Кот произнес это просто, без всякого нажима, как говорят о погоде. Но от этих слов в воздухе что-то изменилось. Птицы на карнизе зашевелились — заскрипели сухим деревянным скрипом, повернули головы, и Варя увидела, что в ряду и вправду есть пустое место. Седьмая и — пробел. Будто кто-то вынул из гребенки один зуб.

— Мастер вырезал восемь, — сказал Кисель, и голос его стал тише, мягче. — В тот год, когда строили дом. Семь птиц грели окна, чтобы зимой в комнатах было тепло, а одна, самая маленькая, восьмая, должна была улетать в самую долгую ночь года — туда, где кому-то холодно. И возвращаться к утру. Так было заведено. Каждую зиму.

— А потом?

— А потом ее забыли. — Кот помолчал. — Однажды она улетела и не вернулась. Не потому что не хотела. Просто маленькая птица, отдав все свое тепло, забывает дорогу домой. Сто лет дом ждет. Семь сестер греют окна вполсилы — берегут жар на тот случай, если восьмая все-таки вернется. Оттого зимы тут такие долгие.

Варя посмотрела на дом — на свой, на бабушкин, на теплый. И ей вдруг сделалось до слез жалко эту маленькую деревянную птицу, что где-то заблудилась в снегу сто лет назад и до сих пор не нашла обратной тропинки.

— Где ее искать?

Кисель встал. Хвост его поднялся трубой.

— Там, где сегодня холоднее всего. Садись.

И кот стал расти. Это случилось так плавно, что Варя даже не удивилась толком: вот он был обычным дворовым котом, а вот уже — большой, с доброго теленка, теплый, как печка. Она забралась ему на спину, вцепилась в густую шерсть, и Кисель пошел по снегу — не проваливаясь, легко, словно снег держал его нарочно.

Они шли по ночному Томску. Мимо спящих деревянных теремов с заиндевелыми наличниками. Вниз, к замерзшей Ушайке, где лед под луной отливал зеленью бутылочного стекла. Вверх, на Воскресенскую гору, откуда весь город лежал как на ладони — в снегу, в редких желтых фонарях, в тонких струйках печного дыма, что поднимались вертикально вверх, потому что не было ни ветерка. Туман стелился по низинам, и казалось, будто город плывет.

— Холодно, — сказала Варя. — Везде холодно.

— Ищи, где холоднее всего, — повторил кот. — Не где мороз. Где одиноко.

И Варя поняла.

Она закрыла глаза. Подумала о том, кому в эту ночь хуже всех — не от мороза, а так, изнутри. И сердцем своим маленьким нащупала где-то у самого Лагерного сада, в старой беседке над обрывом, тоненький, дрожащий огонек. Чуть теплый. Совсем гаснущий.

— Туда.

Кисель домчал в три прыжка.

В беседке, на промерзшей доске, лежала она. Восьмая жар-птица. Маленькая, не больше Вариной ладони, деревянная, потемневшая до черноты. Она не светилась. Она просто лежала, и от нее шел такой холод и такая тихая, столетняя усталость, что Варя без слов опустилась рядом на колени.

— Ты замерзла, — сказала девочка.

Птица не ответила. Конечно, не ответила — она же отдала весь свой жар, до последней искры, кому-то давным-давно, а домой не дошла. И сама остыла. И забыла, что когда-то умела гореть.

Варя не знала, что делать. Никто не учил, как греть деревянных птиц. Поэтому она сделала единственное, что умела: взяла птицу в ладони, поднесла к губам и подышала на нее — так бабушка дышала Варе на замерзшие пальцы, когда они приходили с горки. А потом, сама не зная зачем, тихонько запела. Старую колыбельную, бабушкину, про серого котика, что придет и качнет зыбку. Голос дрожал на морозе. Слова она помнила не все. Но это, кажется, было неважно.

И птица потеплела.

Сначала чуть — будто уголек под золой шевельнулся. Потом по деревянному перышку пробежала тонкая золотая жилка. Потом — другая. Чернота сходила, как сходит лед с реки по весне, и вот уже вся птица светилась мягким, медовым светом, и в этом свете растаял иней на Вариных ресницах, и беседка сделалась теплой, как изба.

— Домой, — прошелестела птица голоском, тонким, как звон сосульки. — Я вспомнила. Дорога — на свет окон.

Обратно они летели. Да, летели — потому что Кисель снова стал маленьким и сел Варе на плечо, а несла их теперь птица, выросшая до размаха крыльев в целую улицу, и под этими крыльями было так тепло, что снег внизу подтаивал и пах талой водой и весной, хотя до весны было еще ох как далеко.

Дом на Красноармейской встретил их всеми семью окнами разом. Семь жар-птиц на карнизе вспыхнули — наконец-то в полную силу, в полный жар, — и восьмая опустилась на свое пустое место, и ряд стал целым. Восемь. Дом вздохнул — глубоко, как вздыхает человек, который сто лет держал в себе что-то важное и наконец отпустил. И весь, до последнего бревна, до скрипучей третьей ступеньки, погрузился в теплый, спокойный сон.

— Спасибо, — сказала восьмая птица. — Теперь дом будет спать. И ты спи.

Варя и не заметила, как оказалась снова в кровати, под периной с запахом ромашки. Платок висел на спинке стула, валенки стояли у порога — сухие, будто и не выходила. Может, и не выходила. Может, ей все это приснилось. Кто разберет, где у зимней ночи кончается явь.

Но утром на подоконнике, в полоске розового рассветного снега за стеклом, она нашла одно деревянное перышко. Теплое. И серый кот сидел на сундуке, умывался и смотрел на нее одним глазом — будто хотел сказать что-то, да передумал. Коты ведь разговаривают только по ночам.

А в комнате было тепло. Так тепло, как не было всю зиму.

Спи и ты.

Ночь.

Касимов спал — весь, до последней занавески, до последнего фонаря на Набережной. Так умеют спать только городки, что стоят на большой воде: тяжело, основательно, уткнувшись лицом в реку. Ока дышала под обрывом медленно, будто корова в теплом хлеву. И туман — белый, сытый — полз вверх по улицам, к Соборной площади, обнимал длинные торговые ряды старых купцов Алянчиковых, заглядывал в подворотни и облизывал темные окна.

А Варе не спалось.

Она жила с бабушкой в деревянном доме на Набережной, там, где улица сворачивает к обрыву и где из окна, если влезть с ногами на подоконник, видно сразу две вещи: черную реку внизу и старый минарет на той стороне площади. Минарет был очень древний. Каменный, кряжистый, с зубчатой шапкой наверху — такой стоит здесь чуть ли не с тех пор, как в Касимове правили татарские ханы, и бабушка говорила, что он старше всех домов, всех людей и, кажется, самого тумана.

Часы на кухне тикали. Половицы остывали и щелкали. Где-то на Советской лаяла собака — лениво, для порядка, сама себе не веря.

И тут в форточку постучали.

Варя обернулась. На раме сидела галка. Старая, взъерошенная, с глазами цвета остывшего чая — и смотрела она так пристально, так по-человечески укоризненно, что девочка чуть не свалилась с подоконника.

— Ну наконец-то, — сказала галка. — Я думала, ты до утра проворочаешься. У нас, между прочим, беда.

Варя могла бы испугаться. Могла бы залезть под одеяло с головой и решить, что это сон — мало ли что приснится в час ночи. Но голос у галки был ворчливый и теплый, как у бабушкиной соседки тети Фаи, и вместо страха в груди у Вари что-то тихонько екнуло — не от ужаса, а от любопытства.

— Ты кто? — шепотом спросила она.

— Фируза. Живу на минарете. Триста лет, если хочешь знать, хотя считать в моем возрасте — занятие неблагодарное. — Птица переступила лапками. — Лампа погасла. Понимаешь? Лампа.

Варя не понимала.

Галка вздохнула — длинно, со свистом, как чайник, который снимают с огня. И рассказала.

Наверху минарета, под самой зубчатой шапкой, в нише, которую снизу не разглядеть, испокон веку горит маленькая лампа. Не для света — ее и не видно толком с земли. Она для другого. Пока лампа горит, городу снятся хорошие сны: реки молока, теплые печки, мамы, которые никуда не уходят, поезда, которые приходят вовремя. А если лампа гаснет — а гаснет она раз в сто лет, не чаще, — то по всему Касимову расползаются дурные, липкие сны. И люди ворочаются, и плачут во сне старики, и младенцы кричат без причины, и даже собаки скулят.

— Сегодня погасла, — сказала Фируза. — Я чувствую. Воздух уже кислый. К утру весь город встанет разбитый, злой, будто его всю ночь жевали. А зажечь ее может только тот, кто не спит. Кто не спит — и при этом не боится. Таких мало, девочка. Совсем мало.

Варя посмотрела на минарет за рекой тумана.

И слезла с подоконника.

Она оделась — тихо, чтобы не разбудить бабушку. Сунула ноги в резиновые сапоги. И, сама не зная зачем, прихватила из кухонного шкафчика бабушкину медную поварешку — старую, тяжелую, надраенную до желтого блеска. Просто рука потянулась. Бывает.

На улице было — тишина.

Не обычная ночная тишина, когда все-таки что-то где-то шуршит, а настоящая, плотная; такая тишина, в которую можно завернуться, как в одеяло, и в которой собственные шаги кажутся неприлично громкими. Фонари на Набережной горели вполнакала. Туман стоял до колен, и Варя шла сквозь него, словно вброд через молочную реку.

Галка летела впереди, низко, оглядываясь.

Они прошли мимо спящих торговых рядов. Мимо темной булочной, где днем пахнет теплым хлебом, а сейчас не пахло ничем. Через площадь, где брусчатка блестела от росы. К подножию минарета.

Внутри была лестница. Винтовая, узкая, стертая множеством ног до гладкости речных голышей. Варя полезла наверх в темноте, держась рукой за холодную стену, и считала ступени, пока не сбилась. Сорок? Шестьдесят? Кто их считал. Голова кружилась от поворотов.

А наверху — небо.

Оно распахнулось разом, огромное, и Варя ахнула. Звезды висели так низко, что хотелось протянуть руку. Луна — круглая, желтая, как разрезанная дыня — лежала прямо на реке, в черной воде, и слегка покачивалась.

В нише и вправду стояла лампа. Медная, старинная, с тонким закопченным стеклом. Холодная. Мертвая.

— И как ее зажечь? — спросила Варя. Спичек у нее не было. Зажигалки — тоже.

Фируза села на край ниши.

— Не спичками, глупая. Эту лампу зажигают не огнем. Слушай внимательно, повторять не буду. Нужны три вещи. Горсть речного тумана — но не схватить, а попросить. Луна — настоящая, хотя достать ее можно только из отражения. И еще одно. Третье. О третьем я тебе не скажу. Сама поймешь. Или не поймешь — и тогда город проснется разбитым.

Варя закусила губу.

Туман. Она перегнулась через каменный край, туда, где белая муть клубилась внизу, протянула ладони и — не схватила, нет. Попросила. Тихо, одними губами: «Можно немножко?» И туман, который только что был всюду и нигде, вдруг сгустился, скользнул к ее рукам и улегся в ладони прохладным, влажным, чуть дрожащим комком. Как живой котенок.

Луна.

Вот тут было труднее. Луна на небе — далеко, не дотянуться. А луна в реке — рядом, прямо под обрывом, качается на воде. Варя вспомнила про поварешку. Достала ее, перегнулась — страшно, высоко, в животе все обмерло — и медной поварешкой зачерпнула с поверхности реки то желтое, дрожащее, дынное пятно.

И — зачерпнула.

В поварешке плескалась луна. Маленькая, теплая, она светилась снизу Варино лицо, и девочка чуть не засмеялась от этой невозможной красоты.

— Лей в лампу, — велела галка. — Туман — следом.

Варя вылила луну в лампу. Опустила туда туманный комок. Стекло засветилось — слабо, неуверенно, будто спросонья. И — погасло опять.

Не хватало третьего.

Варя стояла на ветру, на верхушке древнего минарета, под низкими звездами, и не знала, что делать. Туман есть. Луна есть. А что еще? Что у нее еще есть-то, у девочки в резиновых сапогах посреди ночи?

И тут она поняла.

Бабушка. Каждый вечер, сколько Варя себя помнила, бабушка пела ей на ночь одну и ту же песенку — без слов почти, так, мурлыканье, про серого волчка, про краешек да про лесок. Варя уже большая, ей даже немножко стыдно, что ее до сих пор укладывают с песней. Но песня жила в ней. Теплая. Своя.

И Варя запела.

Тихо. Чуть слышно. Свою колыбельную — ту, что пела бабушка, а бабушке — ее бабушка, и так до самого донышка времени, до тех ханов, до тех первых, кто складывал этот минарет камень к камню.

Лампа вспыхнула.

Теплый, ровный, золотой свет разлился из ниши, потек вниз по каменным бокам минарета, растекся по площади, по торговым рядам, по Набережной, по крышам — по всему сонному, теплому, любимому Касимову. И Варя почувствовала, как разгладились дурные сны, как старики перестали плакать, как младенцы причмокнули и затихли, как собака на Советской вздохнула и положила морду на лапы.

— Вот теперь — сто лет покоя, — сказала Фируза, и в чайных глазах ее блеснуло что-то подозрительно влажное. — Молодец, девочка. Через сто лет, глядишь, твоя правнучка полезет. Кто-нибудь да полезет — у вас в роду все не спят по ночам, я заметила.

Варя спустилась вниз. Туман уже не полз вверх — он оседал, укладывался, тоже устраивался спать. Луна вернулась на небо, целая, и река под обрывом снова держала ее отражение, как держат на руках спящего ребенка.

Дома Варя сунула поварешку обратно в шкафчик. Стянула сапоги. Залезла под одеяло — и оно показалось ей теплым-теплым, будто кто-то нагрел его, пока ее не было.

За окном, на той стороне площади, ровно горела лампа на старом минарете. Совсем неприметно. Если не знать — и не разглядишь.

А Варя знала.

И, засыпая, она слышала — или ей приснилось, кто разберет в такой час, — как старая галка где-то высоко-высоко негромко напевает про серого волчка, про краешек да про лесок.

Спи, Касимов.

Спи.