Лента контента

Вот говорят: любовь не купишь. Врут, братцы мои. Очень даже купишь. Только денег на нее не напасешься, вот в чем главная загвоздка. Я это на своей шкуре испытал, когда с одной барышней в кинематограф пошел.

Барышня была — я вам доложу — не то чтобы писаная красавица, но приятная. Работала в артели, по пуговичной части. И вот эта самая барышня, Клавдия Петровна, обмолвилась как-то, что желает, дескать, культурно провести вечер. В кино. А я человек экономный. Я, может, за копейку удавлюсь. Но виду не подаю — вид я подаю обратный.

— Клавдия Петровна, — говорю, — да я вас хоть в первый ряд, хоть в ложу. Я на вас, можно сказать, средств не пожалею.

Сказал. И сам испугался.

Потому как средства у меня были в тот вечер аккурат — рупь двадцать. И из этого рубля двадцати надо было еще как-то выкрутиться до получки, а до получки было — как до Луны пешком.

Ну, идем.

Идем мы, значит, по улице, она под ручку меня взяла, воркует чего-то про международное положение и про то, что у ней тетка в Гомеле. А я не слушаю. Я в уме считаю. Билет в кинематограф — тридцать пять копеек. Помножить на два — это семьдесят. Плюс она, чего доброго, конфет захочет. Или, не приведи господь, ситра. А ситро — оно денег стоит. Оно народную копейку жрет, это ситро, как саранча.

Подходим к кассе.

Стою я перед этим окошечком и чувствую — под ребрами холодок такой мерзкий забегал, будто мышь за пазуху залезла. Кассирша, толстая такая гражданка в пенсне, глядит на меня, как удав на кролика.

— Вам сколько?

И тут во мне жаба заговорила. Экономическая, значит, жаба. Та самая, что у каждого сознательного гражданина в печенке сидит.

— Один, — говорю. — Один билет. На галерку.

Клавдия Петровна на меня посмотрела. Молчит. Но так посмотрела, что я эту паузу до сих пор в костях чувствую.

— Как это — один?

— А это, — говорю и кручусь, как уж на сковородке, — это, Клавдия Петровна, такая новая система. Прогрессивная. Один билет — на двоих. Сидим по очереди. Вы полсеанса, я полсеанса. Экономия и притом здоровью полезно — размяться в антракте.

Вру. Сам вижу, что вру, а остановиться не могу. Меня как под гору покатило.

Барышня побагровела.

— Вы, гражданин, — говорит, — жмот. Первостатейный жмот. Я про таких в газете читала.

Обидно. Но виду не подаю. Взял я, значит, все-таки два билета — куда денешься, честь дороже, — но на самые дешевые места. В первый ряд. А в первом ряду, я вам скажу, сидеть — это не для нервных людей занятие. Экран прямо над тобой висит, как утес, и на нем все морды — саженные. Актер моргнет — а глаз у него с колесо от телеги. Барышня закрутит головой на экране — так у нее шея на весь зал в три обхвата.

Сели.

Шея затекла сразу. Смотрю вверх, а в глазах уже круги. Клавдия Петровна сидит прямая, как гладильная доска, и на меня не глядит принципиально. Молчит. От нее так холодом и тянет — прямо ледник, а не барышня.

Ну, началась картина.

Картина была — про любовь. Про заграничную. Там один гражданин во фраке ходил за одной гражданкой и все ей чего-то дарил. То цветы, то, извиняюсь, автомобиль. Целый автомобиль подарил, паразит, — я даже привстал от возмущения. Это ж какие деньги на ветер! А Клавдия Петровна вздохнула так протяжно и говорит вполголоса, будто сама себе:

— Вот, — говорит, — как настоящие-то кавалеры поступают.

Намекает.

Мне бы промолчать. Мне бы, дураку, сидеть тихо да в тряпочку. Но во мне опять эта жаба квакнула.

— Так это ж, — шепчу, — буржуй. Ему что автомобиль, что калоши — все едино. А трудовому человеку каждая копейка — она с мозолью добыта.

Барышня отвернулась.

Сижу. Смотрю кино. Шея хрустит. И вдруг чую — в животе заурчало. Оно, конечно, натурально: я с обеда не евши, экономил. А тут еще в зале, гляжу, разносчик ходит. С лотком. Пирожки продает, горячие, с ливером — и по залу такой дух пошел, что хоть сознание теряй.

Клавдия Петровна повела носом.

— Я бы, — говорит, — скушала пирожок.

Вот оно. Началось. Знал я, что начнется.

Подзываю разносчика. Пальцем этак небрежно. Мол, что нам, буржуям, пирожок — тьфу.

— Почем?

— Гривенник штука.

Гривенник! За пирожок! Да это грабеж средь бела дня, то есть среди темного вечера. У меня внутри опять все опустилось. Считаю: два пирожка — двугривенный. А у меня после билетов осталось — пятьдесят копеек всего, и на них еще завтра жить.

И вот тут я совершил, братцы, роковую ошибку. Историческую, можно сказать, ошибку.

— Один, — говорю. — Один пирожок.

И протягиваю Клавдии Петровне. Дескать, кушайте, дорогая, а я — я сыт, я, мол, только что дома отобедал, и все такое.

Барышня пирожок взяла. Откусила. Жует. И глядит на меня в темноте — а глаза у ней от экрана поблескивают, как у кошки под комодом.

— А вы что ж не кушаете?

— Я, — говорю, — на диете. Мне доктор ливер запретил. Категорически.

И в этот самый момент — вот назло, вот как нарочно — живот мой издает звук. Громкий. На весь ряд. Такой, знаете, протяжный и жалобный, будто пароход на Волге гудит в тумане. Люди кругом заоборачивались. Кто-то зашикал.

Клавдия Петровна перестала жевать.

— Это, — спрашивает ледяным голосом, — у вас что? Диета?

Молчу. Что тут скажешь. Крыть нечем.

А пароход в животе снова — гу-у-у-у. Еще жалобнее.

Барышня встала. Пирожок — недоеденный — сунула мне обратно в руки. Прямо в ладонь, теплый.

— Кушайте, — говорит. — Кушайте, гражданин, на здоровье. И на диете своей больше барышень не выгуливайте. Совестно.

И ушла. Через весь ряд, по ногам, к выходу. И каблучками так — цок, цок, цок — будто гвозди в крышку заколачивала. В крышку моего, значит, романа.

Остался я один. В первом ряду. С половиной чужого пирожка в руке.

Шея болит. На экране буржуй все еще целовался с гражданкой — уже, видать, на том автомобиле куда-то заехали. Музыка играет. Тапер надрывается.

А я сижу.

Пирожок съел, конечно. Чего добру пропадать. Экономия. Пирожок, кстати, оказался так себе — ливер жесткий, тесто сырое. Но я съел. До крошки.

Вышел на улицу — темно, сыро, фонарь мигает. Клавдии Петровны и след простыл. Ушла к своей тетке в Гомель, надо полагать. Или к тому, у которого автомобиль.

Иду домой. В кармане — сорок копеек и стыд. Стыда, правда, больше.

И думаю я такую мысль, братцы: что оно, может, и правда — на любви экономить нельзя. Любовь, она этого не прощает. Она, стерва, дорогая штука. Дороже автомобиля.

Но с другой стороны — сорок копеек-то целы. А это, согласитесь, тоже результат. Не бог весть какой, а все же.

Вот с тех пор я в кино один хожу. Оно и дешевле. И шея не так болит — я теперь в середине сажусь, за двугривенный. Разорительно, конечно. Но что ж поделаешь. Культура требует жертв.