Аварийная заявка номер ноль

Костя Малахов чинил краны в пятиэтажках Самары четвертый год и повидал, как ему казалось, все.

Волосы в сифоне размером с небольшую кошку — видел. Жильцов, которые сами, без спроса, врезали кран в общий стояк и потом удивлялись, откуда потоп — сколько угодно. Одного деда, который тридцать лет мыл в раковине сапоги и искренне не понимал претензий — тоже.

Вторник начался как обычно. Дождь. Маршрутка. Диспетчерша Люда с термосом и вечным «Малахов, ты где ходишь».

А потом пришла заявка, от которой Люда почему-то поежилась.

— Стахановская, двенадцать. Подвал. Вода не течет.

— Так перекрыли где-то, — зевнул Костя. — Делов-то.

— В том и штука, — Люда понизила голос, хотя в диспетчерской они были вдвоем. — Не перекрыта. Задвижки открыты, а воды нет. И… Малахов. Туда с утра Витька пошел. Витька Сомов. И назад не вышел. Телефон молчит.

Костя хмыкнул. Витька Сомов был известен тем, что «выходил на заявку» и всплывал через два дня в гараже у свояка. Так что пугаться было нечего.

Он взял сумку, разводной ключ, фонарь. Поехал.

*

Дом двенадцать по Стахановской был обычной хрущевкой. Серой. С будкой во дворе и объявлением «Кто гадит у подъезда — сдохнет». Народная поэзия.

Дверь в подвал была открыта. Из темноты тянуло — не сыростью, к сырости Костя привык. Тянуло холодом. Таким, знаете, от которого зубы ноют, хотя на улице плюс двенадцать.

Он включил фонарь и полез вниз.

Подвал как подвал. Трубы в паутине, задвижки, лужи. Старый чугунный стояк толщиной в руку, весь в подтеках ржавчины — таким уже полвека, меняли когда царь Горох был слесарем. Луч фонаря пополз по трубам.

И остановился.

На стояке кто-то сидел.

Маленький. С кошку. Бородатый — борода седая, до пупа, а сам в чем-то вроде рубахи из мешковины. Глаза у него светились тускло-желтым, как дежурные лампочки в подъезде. И смотрел он на Костю с таким выражением, с каким Костя сам смотрел на самопальную врезку в стояк.

Костя не заорал. Он потом сам себе удивлялся, но не заорал. Просто сел на корточки, чтоб не нависать, и сказал первое, что пришло в голову:

— Здорово. Ты Витьку не видел?

Существо моргнуло. Медленно.

— Который до тебя приходил? — голос у него был скрипучий, как несмазанный вентиль. — Который трубу мою пинал ногой? Видел. Спит теперь. Пусть спит, дурень. Ногами он трубу.

— А ты, значит, кто? — осторожно спросил Костя.

— Домовой я, — буркнуло существо. — Стоячный. За водой в доме смотрю. Пятьдесят лет смотрю, с самой стройки. А теперь смотреть нечего. Ушла вода. Совсем ушла.

Костя огляделся. Профессионально. Задвижки — действительно открыты, все. Он тронул трубу — сухая. Приложил ухо — глухо. Ни гула, ни капли. Так не бывает. Вода в стояке — она всегда есть, хоть капля, хоть воздух с бульканьем.

— Слушай, дед… домовой. А чего ушла-то? С чего вдруг?

Домовой сгорбился еще сильнее.

— Обидели ее. Воду. Жильцы, — он махнул сухонькой лапкой наверх. — С пятого этажа новые въехали. Ремонт затеяли. Старую разводку выдрали, свою кинули — кривую, не по уму. Трубы гнутые, углы задранные. Вода по такой не идет — она обиды не любит, когда ее через пень-колоду гонят. Она и свернулась. Ушла в землю. А без воды и я истаю. Домовой без воды в доме — что мужик без… ну сам понимаешь.

Костя понимал.

И вот тут в нем проснулся не мистический ужас, а честная профессиональная злость. Потому что «новые жильцы затеяли ремонт и кинули кривую разводку» — это был не сказочный сюжет. Это была его каждодневная боль. За такое он готов был душу вынуть без всякой магии.

— Стояк на пятом, значит, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Ну пойдем глянем на твою обиженную. Показывай, где новые накрутили.

Домовой поглядел на него недоверчиво. Потом — впервые — в желтых глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

*

На пятом этаже пахло свежим цементом и деньгами. Дверь железная, за дверью — грохот перфоратора и молодой мужик в очках, весь на нервах, потому что «у нас тут ремонт, какая еще вода».

— Такая, — сказал Костя, протискиваясь в санузел. — Что вы весь стояк без воды оставили. Дом. Все двадцать квартир.

Санузел был — картина маслом. Полипропилен, накрученный человеком, который смотрел один ролик и решил, что все понял. Углы задраны, уклон против всех законов, редуктор стоит задом наперед, а на подаче — Костя аж крякнул — обратный клапан, воткнутый не в ту сторону. Клапан, который просто-напросто запер всю воду.

Никакой мистики. Обратный клапан наизнанку.

Обижена вода, ага. Обидишься тут.

— Кто ставил? — спросил Костя.

— Сам, — гордо сказал мужик. — По видео.

— Оно и видно.

Костя работал сорок минут. Перевернул клапан. Выправил уклон, перекинул пару колен, срезал лишнее. Ругался вполголоса — незлобиво, привычно, как молитву. Мужик стоял над душой и все порывался помочь, но Костя молча отодвигал его локтем.

А когда открыл задвижку внизу — стояк загудел.

Сначала кашлянул воздухом. Плюнул ржавой водой. А потом пошел ровно, полно, гулко — на все пять этажей, и Костя слышал, как по всему дому радостно захрипели краны, которые жильцы забыли закрыть.

В подвале, когда он спустился собрать инструмент, домовой ждал. И был он уже не серый, не истаявший — порозовел, борода распушилась, глаза горели ровно и сыто.

— Вернулась, — сказал он. — Слышишь, как поет? Вернулась.

— Ну а куда она денется, — Костя закрутил последнюю гайку. — Клапан наизнанку был. Делов-то.

Домовой глядел на него долго. Потом полез куда-то за трубу и вытащил — Костя не поверил глазам — сушку. Обычную, как в детстве, только очень старую, каменно-твердую.

— На, — сказал домовой торжественно. — Дар. Не простой. Кто мой хлеб взял, тому в его ремесле я должник по гроб. Будет тебе теперь слышно, где вода болеет, во всем городе. Услышишь заранее. Только… — он замялся, — есть в Самаре дома, где не я живу. Где худые сидят. Голодные. Они воду не берегут — они ее пьют. И там уже не клапан наизнанку, парень. Там хуже.

Костя взял сушку. Сунул в карман спецовки. И вдруг — правда, что ли? — услышал.

Весь дом. Как гудит вода по стоякам, как в двадцать первой квартире сопливит бачок, как на третьем этаже вот-вот потечет гибкая подводка, купленная на рынке за копейки. Услышал — и голова слегка поплыла.

А сквозь этот гул, откуда-то издалека, с другого конца города, пробилось что-то еще. Не журчание. Не капель.

Чмоканье. Как будто где-то очень большое и очень голодное пило воду через соломинку. И никак не могло напиться.

Костя поднялся из подвала на свет. Достал телефон — восемь пропущенных от Люды.

— Малахов! Ты живой? — заорала диспетчерша. — Тут заявка, Пятигорская, шестнадцать, подвал топит, а слесаря говорят, спускаться боятся, там… там воет что-то!

Костя посмотрел на сушку в кармане. Потом — в сторону Пятигорской.

— Еду, — сказал он. — Только ключ разводной побольше возьму. И… Люд. Витьку Сомова найдут скоро. Спит он. В подвале на Стахановской. Живой. Дурень просто.