Лента контента

Реку не обманешь. Она помнит всех, кого через нее перевезли.

Старый Тимур паромил через Или сорок лет. Плоскодонная посудина на тросе, ржавый ворот, скрип, плеск — вот и вся его музыка. Днем переправлял рыбаков, чабанов с отарами, редкие попутки до трассы на Баканас. Знал каждую мель, каждый водоворот, каждый коряжник у того берега, где река уходила в тугаи — заросли лоха и тростника, густые, глухие, куда даже пастухи не совались.

Жил он в мазанке у самой воды. Пил зеленый чай из пиалы, вприкуску с куртом и урюком, курил редко и по-стариковски бережно. Летом Или несла муть и жару, зимой затягивалась у берегов ледяной каймой, а весной ревела так, что паром отменяли. Тимур любил свою реку всякой. Она была ему вместо семьи — жену схоронил давно, дети разъехались в Алма-Ату, звонили по праздникам.

Красавец начал ездить летом.

Молодой, лет под тридцать. Одет чисто, городски. Улыбка — как у артиста, зубы белые, глаза темные и теплые. Вежливый до того, что старику делалось неловко. Всегда здоровался первым, всегда помогал закрепить сходни, всегда совал сверх платы. И всегда — с попутчицей.

Женщины были разные. Городские, приезжие, командированные — молодые, доверчивые, смеющиеся его шуткам. Он вез их «в тугаи, на озера, там красота, апашка, вы не представляете». Тимур перевозил. Дело нехитрое — крути ворот, трос скрипит, тот берег близится.

А обратно, следующим рейсом или назавтра, красавец возвращался. Всегда один. «Она осталась у родни», «уехала другой дорогой», «мы поссорились, апа, женщины». И улыбался. И совал деньги сверх.

Тимур считал. Старик, а память крепкая. За лето — пятая. Или шестая.

По вечерам он мурлыкал под нос старую сплиновскую, которую крутили на кассете внуки: «Мое сердце остановилось, мое сердце замерло». Оно и правда замирало каждый раз, когда красавец ступал на паром. Что-то было в его теплых глазах не теплое. Как будто на дне пиалы вместо чая — ил.

В ту ночь красавец пришел один.

Поздно, в час перед темнотой, когда река делается черной и гладкой, как деготь. Без женщины. Просто встал на сходни, улыбнулся.

— На тот берег, апашка.

— Поздно, — сказал Тимур. — Ночью не паромлю. Мель не видать.

— Ты видать. Ты сорок лет тут. — Красавец шагнул на паром, качнув посудину. — Крути.

Тимур крутил ворот. Трос скрипел. Тот берег, черный, тростниковый, наплывал медленно. Красавец стоял рядом, близко, и от него пахло — не потом, не табаком. Чем-то сладковатым, тяжелым. Так пахнет в тугаях там, где красавец водит своих гостий.

— Ты считал, да? — сказал он вдруг, мягко, глядя на воду. — Я вижу, когда считают. У тебя глаза как у бухгалтера, апа. Нехорошо.

Тимур молчал и крутил. Руки помнили работу сами. До того берега — метров двадцать. Дальше — тростник, глушь, ни одной живой души на десять километров.

— Ты хороший паромщик, — продолжал красавец. — Всех перевозишь. И туда, и обратно. Только вот беда. — Он повернулся, и в темноте улыбка его стала другой — широкой, неживой, как трещина. — Обратно я всегда один. Мне попутчик нужен. Каждый раз новый. А сегодня — вот ты.

Ворот скрипнул и встал. Паром ткнулся носом в черный берег. Тростник зашелестел, хотя ветра не было. И Тимуру показалось — да нет, он увидел, — что в тугаях, у самой воды, кто-то стоит. Много кто. Женщины. Молча. По пояс в тростнике. Смотрят на паром и ждут своего перевозчика.

Красавец сошел на берег первым. Обернулся. Протянул руку — вежливо, как всегда.

— Пойдем, апашка. Я тебе красоту покажу. Тут рядом. На озерах.

За спиной у Тимура была черная река. Впереди — черный тростник и молчащие женщины. А посреди — молодой человек с артистической улыбкой, который никогда, ни разу за все лето, не возвращался с того берега не один.

Трос за спиной у старика тихо лопнул.

Паром медленно понесло течением. Прочь от этого берега. Без Тимура.

Реку нельзя считать. Она сама тебя сосчитает.

Так говорил дед, а Захар Ильич Мокроусов все равно считал — привычка. Считал рейсы. Считал доски в настиле парома (сто девять, одна треснутая). Считал мешки, что по осени прибивало течением к его переправе — выше по ерику, в камышах, где вода стоячая и рыжая.

Астраханская дельта осенью — не земля и не вода, а что-то третье. Все тонет в тумане. Камыш в человеческий рост, протоки-ерики петляют так, что заблудится и местный, а над всем этим — сырость, запах тины, ила и чего-то еще, сладковатого, что бывалые узнают, а новичкам объяснять не хочется.

Паром через ерик у села Бирючья Коса Захар держал сорок лет. Ходил вслепую, на слух: днем по вешкам, ночью — по эху да по тому, как плещет о борт. Гати, тросы, ворот. Работа руками, голова свободна. А в свободной голове Захар пел. Тихо, себе под нос, старое:

«Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами…»

Пил он только чай, кирпичный, калмыцкий, с солью и молоком — так тут пьют, и Захар привык, любил за то, что горячий держится долго и в туман греет изнутри. Водку не брал в рот с тех пор, как схоронил своих; про это не будем.

Про смерть он говорил спокойно, по-речному. Река у него много кого забирала и много кого выносила. Утопленник для Захара был не ужас, а работа: багром подцепить, вытащить, участковому позвонить с почты. Дельта — она такая. То, что уходит под воду в Волгограде, всплывает у него. Полстраны, считай, через его камыши процеживается.

В ту осень зачастил к переправе тихий мужичок.

Невысокий, борода лопатой, глаза добрые, в руке — повод. Вел лошадь, запряженную в телегу, а в телеге — мешки. Большие, рогожные, тяжелые. Захар перевозил их через ерик, брал полтину, не спрашивал. Не его дело, что человек везет. Мало ли — рыба, соль, шерсть.

Странно было другое.

Туда мужичок ехал с полной телегой. А назад, через день-два, — порожняком. Мешков нет. И все нахваливал переправу:

— Хорошее у тебя место, хозяин. Тихое. Река все берет, ничего не отдает.

— Отдает, — качал головой Захар. — Осенью особо. Вон, наверху, в камышах, каждую неделю что-нибудь прибьет.

Мужичок при этих словах переставал улыбаться. Чуть-чуть. На секунду.

А потом стали прибиваться мешки.

Те самые. Рогожные. Захар их узнавал — по узлу, по бечевке. Он не развязывал. Первый раз — хотел. Подцепил багром, потянул шнурок, и оттуда пахнуло тем самым, сладковатым, и Захар шнурок отпустил. Толкнул мешок обратно на стрежень, пусть уходит. Река возьмет.

Река не взяла. Прибило снова. Ниже.

Дельта, она хитрая. Она возвращает то, что просят спрятать. Особенно если рядом сидит тот, кто спрятать хотел.

— Ты, я гляжу, приметливый, — сказал мужичок в тот вечер. Туман лег плотный, парома с середины ерика не видно было ни того берега, ни этого. Только вода да голос. — Мешки мои считаешь.

— Не считаю, — соврал Захар. — Река считает.

— Вот и плохо, что считаешь. — Голос из тумана стал ровным, будничным. Таким голосом хозяйка говорит курице «кыш». — Я, хозяин, лошадьми промышляю. Свожу людей с товаром, кто коня купить хочет. Приведу к себе — а обратно человек уже не идет. Мне так спокойнее. И товар при мне, и болтать некому. — Пауза. Плеск. — А ты вот болтать можешь.

Захар стоял у ворота, руки на рукояти. Багор — рядом, у борта. Туман глотал каждый звук; крикни он сейчас — камыш проглотит крик, как проглотил уже, видать, не один.

— Мешок мне помоги в реку столкнуть, — сказал мужичок ласково. Он уже стоял близко, Захар слышал его дыхание. — Последний. Тяжелый очень. Одному несподручно. Ты ж привычный к тяжелому, всю жизнь на вороте. Столкнем — и разойдемся. Ну?

Паром качнуло. Захар посмотрел вниз, в черную рыжую воду, где у самого борта покачивался в тумане очередной рогожный мешок. И понял, что мешок этот пустой.

Еще пустой.

— А для меня, стало быть, тоже приготовил, — сказал Захар. Тихо. По-речному спокойно.

— Река все берет, хозяин. Ты сам говорил. — В тумане блеснуло что-то — не нож, хуже, обычная конская супонь, ремень, каким лошадь запрягают, и каким, значит, не только лошадь. — Ничего не отдает.

Захар пел про себя, губами:

«…В лужах разлетаются птицы с облаками…»

И ухватился за багор.

Что было на пароме той ночью, в тумане, посреди ерика, не видел никто. Дельта видела. Дельта молчит.

Утром паром прибило к косе пустым. Ворот размотан, сто девять досок настила на месте, одна треснутая. Багор пропал. У борта, зацепившись бечевкой за уключину, покачивался рогожный мешок — большой, тяжелый, туго завязанный знакомым узлом.

Лошадь, ничья, бродила по берегу и щипала осоку.

Захара Ильича искать не стали — решили, старик оступился в туман, река взяла, дело обычное, дельта каждый год кого-нибудь берет. А мешок участковый развязывать не велел и приказал столкнуть обратно на стрежень.

Его столкнули. Течение подхватило, понесло, закружило в тумане — и, как всегда здесь бывает, через неделю прибило обратно. Ниже по ерику. К самой переправе.

Будто река кого-то ждала. И дождалась не того.

Стокгольм лежит на четырнадцати островах. Шхеры — это его легкие: ты выходишь из метро на Слюссене, садишься на белый паром, и через сорок минут ты на острове, где медведь под боком, и тишина.

Остров Ваксхольм — в часе пути на пароме. Там стоит крепость семнадцатого века, маленький городок с деревянными домиками, две гостиницы, три кафе. Местных — около пяти тысяч.

Торстен работал на паромной линии. Контролер. Не капитан, не матрос — тот, кто проверяет билеты при входе на паром, кто помогает пожилым с чемоданами, кто следит за безопасностью.

Ему было пятьдесят шесть. Высокий, сухощавый, шведский, как сосна. Кепка с эмблемой паромной компании Ваксхольмсболагет. Очки с коричневой оправой.

Любил две вещи: маринованную сельдь с вареной картошкой по понедельникам в столовке у причала Странд, и темный кофе из автомата в каюте парома (странная любовь — кофе там был отвратительный, но он привык).

Профдеформация: Торстен запоминал лица. Каждый день он видел сотни пассажиров. Большинство — туристы, но процентов десять — постоянные жители Ваксхольма, ездившие в Стокгольм на работу. Их Торстен знал в лицо.

И один из них его мучил.

Мужчина. Лет сорок. В коричневой кожаной кепке (старая, шестидесятые годы), в светлом плаще, с портфелем-дипломатом. Не красавец. Самый обычный.

Он садился на паром каждую среду, на рейс шестнадцать пятнадцать из Стокгольма. Сходил на Ваксхольме. Через два часа возвращался обратно — на рейс восемнадцать сорок пять.

Каждую среду.

В две тысячи двенадцатом году рейс шестнадцать пятнадцать отменили. Решением компании. Спрос упал, расходы выросли — вместо него стал работать рейс шестнадцать тридцать. Чуть позже, на пятнадцать минут.

Мужчина с тех пор стал садиться на рейс шестнадцать тридцать.

Но.

Торстен заметил это в две тысячи четырнадцатом, после того как сменил очки и стал лучше видеть. Билет, который мужчина протягивал ему — на рейс шестнадцать пятнадцать. Даты были разные, всегда свежие — текущая среда. Но рейс — шестнадцать пятнадцать. Тот, которого больше не существовало.

Торстен приглядывался. Билеты были настоящие. С печатью компании. Серийный номер — настоящий. Только... вспомните: рейс шестнадцать пятнадцать. Который не работает уже два года.

В кассе паромной компании, которую Торстен запросил, не могли объяснить. Сказали — какая-то ошибка системы, печатает старый шаблон. Поменяют, успокойтесь.

Но это продолжалось. И в шестнадцатом году. И в семнадцатом.

Каждую среду. Старый билет. Рейс шестнадцать пятнадцать.

Торстен начал собирать билеты. Не отдавал в кассу — просил мужчину, чтобы тот разрешил оставить (это было против правил, но Торстен иногда отступал). Мужчина не возражал. Кивал. Молчал.

К осени восемнадцатого у Торстена было сто восемьдесят девять билетов. Все — на рейс шестнадцать пятнадцать. Все — серийники в порядке возрастания.

Торстен после смены поднимался на верхнюю палубу парома. Курил — он редко курил, но иногда, когда устал. Стокгольм светил вдалеке, шхеры лежали ровно. Ладью качало мягко.

Из каюты доносилось радио. Кто-то слушал русский эфир — был у них пассажир-русский, постоянный, любил включать на верхней палубе. Кино, «Звезда по имени Солнце».

«И две тысячи лет война,
Война без особых причин.
Война — дело молодых,
Лекарство против морщин»

Торстен стоял у борта. Думал.

В архивах паромной компании он нашел — был знакомый в офисе — что в одиннадцатом году произошел инцидент. На рейсе шестнадцать пятнадцать пропал пассажир. Мужчина, около сорока, в коричневой кожаной кепке, в светлом плаще, с портфелем. Сел в Стокгольме. На Ваксхольме не сошел. Паром обыскали — никого. На борту — никого.

Дело закрыли. Полиция списала на самоубийство — может, прыгнул за борт, может, упал. Тело не нашли.

Его имя — Торстен прочел — Йохан Вестберг.

Йохан Вестберг был среди жертв одного нашумевшего дела. Стокгольм, начало девяностых. Стрелок. Стрелял в иммигрантов из снайперской винтовки, лазерный прицел. Пять или шесть жертв (точно не помнили). Был пойман, сидит в тюрьме до сих пор.

Но Вестберг не был среди тех, кого он застрелил. Те — официально — все опознаны.

Вестберг исчез позже. На пароме. В одиннадцатом году.

И — садится на каждый рейс. С билетом из десятого. С билетом, который на рейс, которого нет.

Торстен в ту ночь не уехал домой. Спал на пароме, в служебной каюте. Кошка корабельная — серая, с белым воротничком, по кличке Сильвия (привезли откуда-то с Готланда) — забралась к нему на колени. Не мурлыкала. Просто сидела.

На следующий день он пошел к менеджеру компании. Принес сто восемьдесят девять билетов. Объяснил.

Менеджер посмотрел на него очень внимательно. Сказал:

— Торстен. Ты хороший работник. Уходи на пенсию. У тебя как раз возраст. Бери дополнительные дни.

— А билеты?

— Я разберусь.

Торстен ушел на пенсию через месяц.

Встретив однажды в городе старого коллегу с парома, спросил: «Ездит ли мужчина в коричневой кепке?» Коллега удивился: «Какой мужчина? Не помню никого такого». «Каждую среду. Шестнадцать пятнадцать». «Шестнадцать пятнадцать давно нет. Шестнадцать тридцать. И никого в кепке».

Торстен кивнул. Пошел домой.

Сто восемьдесят девять билетов он сжег в камине. Они горели медленно. Странно. Слишком долго для бумаги.

И когда последний догорел — Торстен услышал, как в его пустой квартире на Седере зазвонил телефон. Старый, с проводом, который он давно не использовал.

Он снял трубку.

Было тихо. Потом — далекий гудок парома. И — мужской голос:

— Шестнадцать пятнадцать. Завтра.

И положили трубку.

Торстен с тех пор по средам не выходит из дому. До конца жизни.