Переправа на тот берег

Реку не обманешь. Она помнит всех, кого через нее перевезли.

Старый Тимур паромил через Или сорок лет. Плоскодонная посудина на тросе, ржавый ворот, скрип, плеск — вот и вся его музыка. Днем переправлял рыбаков, чабанов с отарами, редкие попутки до трассы на Баканас. Знал каждую мель, каждый водоворот, каждый коряжник у того берега, где река уходила в тугаи — заросли лоха и тростника, густые, глухие, куда даже пастухи не совались.

Жил он в мазанке у самой воды. Пил зеленый чай из пиалы, вприкуску с куртом и урюком, курил редко и по-стариковски бережно. Летом Или несла муть и жару, зимой затягивалась у берегов ледяной каймой, а весной ревела так, что паром отменяли. Тимур любил свою реку всякой. Она была ему вместо семьи — жену схоронил давно, дети разъехались в Алма-Ату, звонили по праздникам.

Красавец начал ездить летом.

Молодой, лет под тридцать. Одет чисто, городски. Улыбка — как у артиста, зубы белые, глаза темные и теплые. Вежливый до того, что старику делалось неловко. Всегда здоровался первым, всегда помогал закрепить сходни, всегда совал сверх платы. И всегда — с попутчицей.

Женщины были разные. Городские, приезжие, командированные — молодые, доверчивые, смеющиеся его шуткам. Он вез их «в тугаи, на озера, там красота, апашка, вы не представляете». Тимур перевозил. Дело нехитрое — крути ворот, трос скрипит, тот берег близится.

А обратно, следующим рейсом или назавтра, красавец возвращался. Всегда один. «Она осталась у родни», «уехала другой дорогой», «мы поссорились, апа, женщины». И улыбался. И совал деньги сверх.

Тимур считал. Старик, а память крепкая. За лето — пятая. Или шестая.

По вечерам он мурлыкал под нос старую сплиновскую, которую крутили на кассете внуки: «Мое сердце остановилось, мое сердце замерло». Оно и правда замирало каждый раз, когда красавец ступал на паром. Что-то было в его теплых глазах не теплое. Как будто на дне пиалы вместо чая — ил.

В ту ночь красавец пришел один.

Поздно, в час перед темнотой, когда река делается черной и гладкой, как деготь. Без женщины. Просто встал на сходни, улыбнулся.

— На тот берег, апашка.

— Поздно, — сказал Тимур. — Ночью не паромлю. Мель не видать.

— Ты видать. Ты сорок лет тут. — Красавец шагнул на паром, качнув посудину. — Крути.

Тимур крутил ворот. Трос скрипел. Тот берег, черный, тростниковый, наплывал медленно. Красавец стоял рядом, близко, и от него пахло — не потом, не табаком. Чем-то сладковатым, тяжелым. Так пахнет в тугаях там, где красавец водит своих гостий.

— Ты считал, да? — сказал он вдруг, мягко, глядя на воду. — Я вижу, когда считают. У тебя глаза как у бухгалтера, апа. Нехорошо.

Тимур молчал и крутил. Руки помнили работу сами. До того берега — метров двадцать. Дальше — тростник, глушь, ни одной живой души на десять километров.

— Ты хороший паромщик, — продолжал красавец. — Всех перевозишь. И туда, и обратно. Только вот беда. — Он повернулся, и в темноте улыбка его стала другой — широкой, неживой, как трещина. — Обратно я всегда один. Мне попутчик нужен. Каждый раз новый. А сегодня — вот ты.

Ворот скрипнул и встал. Паром ткнулся носом в черный берег. Тростник зашелестел, хотя ветра не было. И Тимуру показалось — да нет, он увидел, — что в тугаях, у самой воды, кто-то стоит. Много кто. Женщины. Молча. По пояс в тростнике. Смотрят на паром и ждут своего перевозчика.

Красавец сошел на берег первым. Обернулся. Протянул руку — вежливо, как всегда.

— Пойдем, апашка. Я тебе красоту покажу. Тут рядом. На озерах.

За спиной у Тимура была черная река. Впереди — черный тростник и молчащие женщины. А посреди — молодой человек с артистической улыбкой, который никогда, ни разу за все лето, не возвращался с того берега не один.

Трос за спиной у старика тихо лопнул.

Паром медленно понесло течением. Прочь от этого берега. Без Тимура.