Кость не гнется

Коновалом Тихона дразнили с пеленок. Бастард угасшего рода Мослаковых, сын повитухи и неизвестно кого, он носил фамилию, над которой в Симбирске смеялись даже лошади. Так, во всяком случае, шутили в гимназии.

Дар Мослаковых — кость. Срастить перелом, вправить вывих, подлатать хромую клячу к ярмарке. Полезное ремесло. На живодерне. В лазарете. Где угодно, только не на дуэльном полигоне, где решают, чего ты стоишь.

Костоправы. Коновалы. Мясники с родословной.

Венец — высокий обрыв над Волгой, где стояла Симбирская гимназия одаренных, — в то утро обдувало таким ветром, что слезы леденели, не докатившись до подбородка. Внизу, под обрывом, река лежала белым панцирем до самого горизонта. Красиво. Если не мерзнешь.

Тихон мерз. Шинелька на нем была с чужого плеча, латаная, и грела примерно как надежда.

Экзаменационный полигон — расчищенный от снега круг, обведенный черной линией. По краю — скамьи для комиссии, трое в форменных шубах с галунами. Главный, сухой старик с лицом как вяленая вобла, зачитывал фамилии по списку.

Наследники выходили парами. Стихия на стихию. Молодой Грановский обрушил на соперника каменную крошку — приняли. Девица из рода Полозовых сплела из воздуха что-то свистящее — приняли. Кровь, порода, чистые разряды. Все как положено.

Тихона вызвали, когда солнце уже перевалило за полдень.

— Мослаков. — Старик глянул поверх бумаги, будто проверяя, не послышалось ли. — Бастард. В пару к... — он поискал глазами, — к Плескову. Для разминки.

По скамьям прошел смешок. Ждан Плесков был из фаворитов — род водный, богатый, сам рослый, самоуверенный, с улыбкой человека, который никогда в жизни не проигрывал и не собирался начинать сегодня. Его поставили к Тихону не на бой. На потеху. Размять руку перед серьезными противниками.

— Коновал, — лениво протянул Ждан, выходя в круг. — Ты хоть знаешь, с какой стороны за дар держаться? Давай быстро. У меня после тебя настоящий экзамен.

Тихон молчал. Он смотрел на свои руки. На пальцы, которыми вправлял вывихи соседским мальчишкам и ставил на ноги издыхающих коз. Руки, которые знали кость. Любую. Изнутри.

Вот чего не понимал ни Ждан, ни вобла с галунами. Костоправ — он не только чужую кость правит. Он свою знает наизусть. Каждую. И может с ней сделать то же, что с чужой.

Ждан поднял ладони. Из снега под ногами поднялась вода — Венец продувало ветром, но лед под коркой жил, — свилась в хлещущий жгут, в водяной бич, в таран. Второй разряд, боевой. Таким сшибают с ног взрослого мужика.

Бич пошел в голову.

Тихон не уклонился. Он выставил левую руку — и под кожей предплечья что-то дернулось, захрустело, выпирая. Кость росла. Прямо наружу, сквозь разорвавшийся рукав, — белый костяной нарост, щит из собственного тела, кривой, зазубренный, страшный.

Водяной бич ударил в него и расплескался ледяной пылью.

По скамьям стало тихо.

Цена пришла мгновенно. Чтобы отрастить кость, тело берет свое из тебя же — и Тихон почувствовал, как ломит зубы, как по деснам прокатилась тупая, выворачивающая боль, как что-то хрустнуло во рту. Он сплюнул на снег. Зуб. Белый, с кровью. Красиво лег на белое.

Ну и ладно. Зубов тридцать два. Экзамен один.

— Ты... — Ждан отступил на шаг, заново собирая воду. — Это что за уродство?

— Это кость, — сказал Тихон. Голос вышел сиплый. — Моя. Хочешь — покажу еще?

Второй удар был злее. Ждан бил уже не для потехи — водяной таран толщиной в бревно, с размаху, чтобы смести, утопить, вбить в снег. Такой ломает ребра.

Тихон шагнул вперед. В удар. Опустил костяной щит и из правой руки, из самой ладони, выгнал наружу длинный белый шип — не для крови, для упора. Воткнул его в мерзлую землю. Якорь. Таран налетел, толкнул, протащил его на пядь — и встал. Тихон стоял. Пригвожденный собственной костью к замерзшему Венцу, продавленный, трясущийся — но стоял.

А потом рванул вперед.

Вода не держит удара в упор. Вода хлещет издали. Вблизи, грудь в грудь, она беспомощна — и Ждан понял это за полсекунды до того, как костяной нарост на левой руке уперся ему под горло, прижал, запрокинул голову.

— Сдавайся, — выдохнул Тихон ему в лицо. Изо рта текла розовая слюна. — Или я тебе ключицу срощу с подбородком. Умею. Профессионально.

Ждан смотрел в его глаза с расстояния в ладонь. И впервые за всю свою породистую жизнь увидел там того, кому нечего терять и кто от этого страшнее любого разряда.

— Сдаюсь, — прошептал он.

Тихон отпустил. Отступил. Кость втянулась обратно — медленно, с тошнотворным хрустом, с болью, от которой темнело в глазах. Рукав висел лоскутами. Десна ныла. Во рту не хватало зуба. Он чувствовал себя так, будто его самого час правили на живодерне.

В круге стояла тишина, какой не было весь день.

Старик-вобла медленно поднялся со скамьи. Долго смотрел на кровавый плевок на снегу, на разодранный рукав, на мальчишку, что шатался, но держался на ногах.

— Костяная линия, — проговорил он, и в голосе впервые не было насмешки. — Боевая костяная линия. Я такой не видел... дай бог памяти... лет сорок. Их всех извели еще при деде государя. Считалось — порода сгинула.

Он обмакнул перо.

— Зачислен, Мослаков. Первым номером потока. — И, помолчав: — И вот что. После экзамена зайдешь не в канцелярию. В другое место. С тобой захотят поговорить люди, которым очень не хватало человека с такой костью.

Тихон кивнул. Поднял с земли свой выбитый зуб — зачем-то, на память, — и сунул в карман.

Венец продувало. Волга внизу лежала белая и мертвая. А он стоял на обрыве, беззубый, оборванный, принятый — и понимал, что это еще не победа. Это только дверь.

Коновал, значит. Ну-ну. Он улыбнулся щербатым ртом ветру.

Посмотрим, кто кого выправит.