Абонент временно доступен

Костя разбился под Первоуральском два года назад.

Дождь, встречка, фура. Все как в сводке, буднично и коротко — так, что и поверить трудно, что человек был. Хоронили в закрытом гробу. На поминках его мать все повторяла: «Он же аккуратный, он же всегда по ряду», — будто аккуратность кого-то спасала.

Номер его я не удалил.

Не из сентиментальности — просто рука не поднималась. Есть такие мелкие дела, которые все откладываешь: выбросить старую куртку, стереть контакт. «Костян» так и висел в телефоне между «Ксюша-стоматолог» и «Курьер». Иногда я на него натыкался, пролистывая, и что-то внутри дергалось, коротко, как рыба на крючке. И листал дальше.

Первое сообщение пришло в июле. В четверг, поздно, я уже валялся в кровати.

«ты дома?»

От Костяна.

Я сел. Смотрел на экран, на эти два слова с маленькой буквы, без знака вопроса — ровно так, как он всегда и писал, лениво, будто клавиатура ему в тягость. Сердце — нет, не сердце. Под ребрами протек мерзкий холодок, и я долго не мог заставить пальцы двигаться.

Потом сообразил. Ну конечно.

Номер передали. Так делают — я сам где-то читал: полгода полежит «замороженным», потом оператор снова пускает его в продажу. Новый владелец. Ошибся цифрой, пишет какому-нибудь своему знакомому, а попал ко мне. Бывает сплошь и рядом. Я даже усмехнулся своему холодку.

«Вы ошиблись номером», — набрал я.

Ответ пришел сразу.

«да не, ты дома. свет на кухне горит».

Я живу на восьмом. Окна кухни выходят во двор. Я встал, подошел — двор пустой, мокрый асфальт под фонарем, ни души, ни машин с включенными фарами, никого, кто мог бы снизу видеть мое окно и знать про свет. И свет действительно горел. Я забыл выключить.

Наутро я решил, что это розыгрыш. Кто-то из наших, дурацкая шутка про Костин номер. Обзвонил двоих, кто вообще мог. Оба клялись, что не при делах, и оба, помолчав, спросили одно и то же: «Ты чего, номер-то его до сих пор держишь?»

Сообщения приходили еще недели три.

Всегда вечером. Всегда — про меня. «купил бы уже чайник новый, этот свистит противно». Чайник у меня и правда свистел через раз — прогорела прокладка. «мать не забудь поздравить, у нее в среду». У моей матери день рождения в среду. «ты опять носки на батарею кинул».

Я проверял квартиру. Каждый угол, каждую розетку — искал камеру, жучок, что угодно рациональное, за что можно ухватиться. Ничего. Соседей сверху и снизу знал в лицо, тихие пенсионеры. Wi-Fi сменил пароль, телефон сбросил до заводских — не помогло. Сообщения шли.

Тогда я пошел к оператору.

Девочка в салоне на Малышева долго стучала по клавишам, хмурилась.

— Номер активен, оформлен на физлицо в прошлом году. Все чисто. А в чем проблема-то?

— Мне с него пишут. Странное.

Она пожала плечами — мол, разбирайтесь сами, звоните, договаривайтесь. Дала совет: наберите, поговорите с человеком по-хорошему. Логично же. Я вышел на улицу, встал под козырьком от мороси и нажал вызов.

Длинные гудки. Один, второй, третий.

— Алло? — Женский голос. Усталый, немолодой, с одышкой.

Я растерялся. Спросил, кто это. Женщина ответила: Тамара Петровна, а вам кого? Я, запинаясь, объяснил про сообщения — что вот, мол, с вашего номера мне приходит всякое, странное. Она долго молчала.

— Милый, — сказала наконец, — я этим телефоном звонить-то толком не умею. Внук настроил. Я никаких сообщений не пишу, я их и читать не читаю. Вон, лежит, мигает — я его и не трогаю.

— А внук?

— Так внук в армии. С весны.

Мы поговорили еще минуту, ни о чем. Обычная старушка, обычный купленный по случаю номер. Я извинился, отключился и стоял под козырьком, чувствуя, как холодок под ребрами превращается в лед.

Потому что вечером, дома, я снова открыл переписку.

Она была на месте. Весь диалог: «ты дома», «свет на кухне горит», про чайник, про носки, про мать. Десятки сообщений. Я прокрутил вверх, вниз — все как было. Живая, длинная, моя переписка.

А у Тамары Петровны в телефоне — я потом все же напросился к ней, привез лекарства как предлог, — исходящих на мой номер не было. Ни одного. Пусто. Внук показал мне детализацию с сайта оператора: с ее номера за три месяца — два звонка в поликлинику и один мне. И все. Никаких сообщений. Технически их не существовало.

В моем телефоне они были. В сети — нет.

Я так и не удалил контакт. Знаю, что надо. Каждый раз, когда решаюсь, палец замирает над кнопкой, и я откладываю. Как старую куртку.

Последнее сообщение пришло в августе, ровно в годовщину — я не сразу и вспомнил, что за дата. Без слов. Просто фотография.

Моя кухня. Свистящий чайник на плите, носки на батарее, кружка с отколотым краем на столе — та самая, из которой я в ту секунду пил чай. Снято сверху, от потолка, из угла, куда никак не встать. Резко, четко, при том же свете, что горел у меня над головой.

В отражении оконного стекла на снимке — за моей спиной, у двери — стоял кто-то.

Я обернулся.

Никого. Только чайник свистел, все тише, все жиже, будто у него кончался воздух.