Дождь в долг

Погодницу зовут, когда небо запирают на замок.

Три года над Овражьей долиной — сушь. Терраса за террасой, лесенкой вниз к пересохшему ручью, поля трескались, будто кожа на пятках у покойника. Ячмень встал гончарного цвета — рыжий, звонкий, пустой. Ушли пчелы. Колодцы дышали внутрь, как больные, у которых уже не хватает воздуха на кашель.

Я живу выше всех, на Гребне. Там, где ветер ночует. Оттуда мне видно все их горе разом — сверху горе всегда виднее.

Мое ремесло простое на словах и подлое на деле. Я беру у неба непогоду — грозу, град, ливень — и держу ее в себе, покуда она нужна людям где-нибудь еще, а потом отпускаю над нужным полем. Дождь не берется из ничего. Я его не делаю. Я его ношу.

И каждая гроза, что прошла через меня, что-то оставляет. Волос седеет. Кость гнется. Под ребрами у погодниц к старости целое небо — душное, набитое отгремевшими бурями. Мы недолго живем. Зато поля наши — сыты.

Семь лет я тянула долину на мелких дождиках. Собирала по капле с чужих туч — там отниму, тут одолжу, аккуратно, чтобы и мне хватило дотянуть до нормальной старости. Три засушливых года эту хитрость перехитрили. Мелочью долину было уже не спасти.

Наверх поднялась Ждана.

Молодая. Коса до пояса, губы обветрены в кровь. Из тех, что не плачут при чужих — стыдятся. Принесла мне плату: круг желтого воска, горсть медяков в тряпице и глиняную свистульку — детскую, обкусанную по краю. Плата не за работу. За то, что я вообще выйду на порог.

— Позови большую воду, — сказала она и не поклонилась даже, забыла. — Долина пустая уже. Половина ушла к родне за перевал. Остальные к осени уйдут. Мы… мы все, бабушка.

Большая вода.

Вот, значит, как заговорили. Не «пусти дождик» — а материнский ливень. Тот, что не одалживают у соседних туч, а зовут прямо из-за края неба, из холодной синевы, где живут настоящие бури, старше всех наших долин. Такую воду в себе не поносишь по капле. Такую пропускаешь через себя целиком, разом, всю — и она проходит сквозь тебя, как река сквозь ветхую плотину.

У меня под ребрами и без того тесно. Еще одно небо — последнее — я туда впущу, но выпущу ли обратно себя, это уже как повезет. А везет таким, как я, редко.

Я смотрела на свистульку в ее ладони. Обкусанный край. Значит, есть кто-то маленький, кто грыз ее от голода или просто со скуки; кто-то, кому еще расти в этой долине — если долина будет.

— Иди вниз, — сказала я. — Загони всех в дома. Скотину — в хлев. И не смотрите наверх, что бы ни услышали.

Ждана открыла рот — спросить цену.

— Иди, — повторила я. Цену свою я не продаю пересказом. Плохая примета — торговаться о смерти вслух.

Она ушла. Быстро, оскальзываясь на осыпи, придерживая косу.

Я дождалась ночи.

Вышла на самый гребень, где камень уже остыл, а звезды висели злые, сухие, колючие — в засуху и небо делается скупым. Раскинула руки. И позвала.

Не словами. Погодница зовет нутром — тем душным небом под ребрами, что накопила за жизнь. Я отперла его все, распахнула настежь: приходи, большая. Приходи, мать. Здесь для тебя место.

И она пришла.

Сначала холод. Из-за края неба, из той синей стужи, потянуло так, что зубы свело. Потом — ветер, и звезды разом задернуло, будто задули лучины. А потом на Гребень навалилась туча — не туча, гора, черная гора воды, и полезла в меня.

Вы не знаете, каково это. И слава богам.

Она шла сквозь меня — вся большая вода долины, три года недоданного дождя разом. Меня гнуло. В груди билось и рвалось, будто рыбу заглотила, а рыба — с тебя ростом. Каждый мой седой волос отдавал последнее тепло. Кости стонали, как мокрые доски. Я держала. Держала, потому что если выпустить раньше времени — ливень рухнет здесь, на камни, впустую, а долине опять сушь и уход за перевал.

Я прошла с ней по гребню шаг, другой, третий — туда, где обрыв смотрит на террасы. И там, над полями, разжала себя.

Отпустила.

Вода ушла из меня вниз — вся, до капли, вместе с теми годами, что мне еще причитались. Я слышала, как она бьет по иссохшей земле — жадно, взахлеб, как пьет тот, кто уже не чаял. Слышала, как оживают трещины, как захлебываются колодцы, как ручей внизу вспоминает свое имя.

Ливень шел до утра.

А я осталась на камне — пустая, легкая, старая настолько, насколько бывает только то, из чего вынули последнее небо. Рук почти не чувствовала. Считала — минут пять прошло, или час, или вся ночь, кто там разберет, когда ты уже одной ногой за краем.

Под утро наверх опять поднялась Ждана.

Мокрая насквозь, счастливая, страшная в своем счастье. Увидела меня — и все поняла разом, без слов; молодые долго не понимают, а потом понимают сразу.

— Бабушка… — только и сказала.

— Небо теперь пустое, — прошептала я. Голоса уже почти не было. — Хорошее ремесло. Подлое. Кормит долину. — Я нашарила ее руку — теплую, живую, полную непрожитого. — Учись носить. По капле. Не жадничай. И большую воду… зови только когда совсем.

Она плакала. При мне — не стыдясь уже.

Внизу, в отмытой ливнем долине, вставало солнце — и по всем террасам, лесенкой до самого ручья, блестела вода. Живая. В долг взятая. Мной оплаченная сполна.

Пчелы, я думаю, вернутся к лету.