Показания счетчика

Электрику я не верил с детства.

Отец чинил провода на подстанции и приходил домой с запахом канифоли, железа и чего-то еще — горелого, нехорошего. Говорил: в проводах живет злость. Копится, ищет, куда деться. Я был мал и думал — это он так, для красного словца. Взрослые вечно все усложняют.

Тетя Рая умерла в марте. Двушку на Крисанова — третий этаж хрущевки с вечно сырым подъездом, где пахло кошками и чужим борщом, — я взялся продавать только к сентябрю. Раньше не мог. То работа, то лень, то просто ноги не шли в тот подъезд, где еще держался ее валокординовый дух.

Первый раз я заметил это в октябре.

Перед показом квартиры риелтору я решил свести долги по коммуналке — чтобы не пугать покупателя. Открыл щиток в прихожей, в узком фанерном шкафчике за вешалкой, и переписал цифры со старого дискового счетчика, из тех, что с крутящимся кружком и красной меткой. 4512. Записал в телефон. Заплатил.

Квартиру я обесточил. Сам. Выкрутил обе пробки-автоматы, проверил — холодильник молчит, часы на плите потухли, тишина. Пыльная, ватная тишина нежилого помещения. Запер и уехал.

Через три недели — новый показ.

Я снова открыл шкафчик, чтобы, знаете, для порядка. И встал.

4517.

Пять киловатт. В квартире, где выкручены пробки. Где не горит ни лампочки, ни лампадки, ничего. Я смотрел на этот кружок с красной меткой и ждал, что цифра сейчас сама себя исправит, как исправляется описка, если долго пялиться на строчку.

Не исправилась.

Я проверил пробки. На месте, вывернуты, как я и оставил. Тронул диск пальцем — холодный, неподвижный. Постоял. Минут пять постоял. Или десять, кто их считал в той тишине.

Диск не двигался, пока я смотрел. Это я потом понял — важное. Он никогда не двигался, пока смотрел.

Дома я нашел телефон электрика, некоего Виталия, по объявлению на подъезде. Приехал он на следующий день — грузный, спокойный, с той ленивой уверенностью людей, которые видели все. Открыл щиток, поцокал, потыкал отверткой.

— Не может он крутить, — сказал. — Автоматы выбиты, фаза дальше не идет. Мертвый участок. Хоть пляши.

— А цифры?

Он пожал плечами.

— Старье. Диск иногда сам подрагивает — вибрация от соседей, наводка. Пять киловатт за три недели он так не намотает, но списать пару делений... — Он не договорил. Почесал затылок. — Слушайте, а у вас тут врезки нет? Соседи бывает подключаются до счетчика, воруют. Тогда счетчик чужой свет считает.

Вот оно. Рациональное. Я аж выдохнул.

Мы облазили щиток на площадке. Виталий прозвонил провода, сверил с соседскими. Ничего. Никаких левых скруток, никаких лишних жил, уходящих в стену. Все честно, все по проекту шестьдесят второго года.

— Странно, — сказал он уже в дверях. — Ну, вы за показаниями последите. Может, я чего не углядел.

Я и следил.

Стал приезжать раз в неделю. Просто чтобы записать цифру. Открывал шкафчик, светил телефоном, фотографировал диск. Он всегда стоял. Всегда. А между визитами — прибавлял. По два деления, по три. Никакой системы я не находил, сколько ни складывал в столбик на обороте квитанции.

А потом нашел тетрадь.

Она лежала на верхней полке того же фанерного шкафчика, за банкой с гвоздями, — обычная школьная тетрадь в клетку, распухшая от сырости. Тетя Рая, женщина порядка, всю жизнь записывала показания. Каждый месяц, первого числа, аккуратным почерком с наклоном вправо: дата, цифра, сумма. Столбик уходил на годы назад. Я листал и почти умилялся — этой ее мелочности, этому упрямому порядку в мире, который порядка не держит.

Январь. Февраль. Март — последняя ее запись при жизни, четвертого числа, за неделю до больницы.

А дальше страница не кончалась.

Апрель — цифра, сумма. Тот же наклон вправо, та же синяя паста, та же привычка ставить точку после числа с легким нажимом, будто вбивая гвоздик. Май. Июнь. Июль, август, сентябрь. Октябрь — вот, недавняя, свежая. Первое октября. 4512.

Цифра, которую я сам списал перед первым показом. Записанная ее рукой. За полгода после того, как ее закопали на Северном.

Я сидел на корточках в этой прихожей, в этой ватной тишине, и держал тетрадь, и не мог понять простую вещь. Не как. С «как» я бы справился — подделка, чья-то шутка, кто-то приходит и пишет. У меня был запасной ключ у соседки, тети Люды, мало ли. Я даже позвонил ей в тот же вечер, дрожащим голосом спросил — не заходила ли, не вела ли записей.

— Милый, — сказала тетя Люда, — да я почерк-то ее на что перепутаю? Мы с ней сорок лет бок о бок. Это ее рука. Только знаешь... — Она замолчала. — Она ж всегда первого писала. Как штык. А померла-то четвертого марта. Значит, мартовскую-то она из больницы... нет. Не могла.

Мартовская запись стояла четвертым числом. В день смерти.

Я отдал квартиру риелтору за меньше, чем хотел. Продал быстро, молодой паре с ипотекой. Счетчик, конечно, поменяли — новый, электронный, с жидкокристаллическим окошком. Диск с красной меткой я забрал себе, сам не знаю зачем. Он лежит у меня в гараже, в коробке из-под ботинок.

Тетрадь я тоже забрал.

Последняя запись в ней — ноябрьская. Первое ноября. Тем же почерком с наклоном вправо, той же синей пастой. Я эту страницу не открывал уже давно, но помню ее наизусть, и это меня держит по ночам.

Дело в том, что ноябрьскую запись я увидел еще в октябре.

Она была написана заранее. Первого числа, как всегда. Только первое ноября тогда еще не наступило.