Лента контента

В Самарканде я держу маленькую чайхану. Не для туристов — для своих. У меня нет вывески. Двор за глиняным забором, в двух шагах от Регистана, в улочке, ведущей к старой бане Хазрат-Хызр. Если идти от Биби-Ханым в сторону кладбища Шахи-Зинда и свернуть в третий переулок направо, мимо лавки старого Раджаба, который чинит ковры с восемьдесят первого года, — там и моя чайхана.

Деревья над двором — два урюка и одна шелковица. Весной в апреле двор пахнет цветами и дымом тандыра — соседка Мухаббат лепит свои самсы и продает их на углу. Я у нее беру по пять штук каждое утро. Самса с тыквой — мой завтрак с десяти лет.

Чай у меня необычный. Идет каркадэ с гвоздикой и щепоткой соли. Так делал мой дед. Он был чайханщиком еще при первых пятилетках. Говорил: соль раскрывает вкус, как разговор раскрывает человека. Туристам этот чай не нравится — они хотят «зеленый, как в Лагмане». Местные — пьют. Молча.

Чайхану я держу не ради денег. У меня пенсия от Минобороны Узбекистана — я в восемьдесят шестом служил в Афгане, в Кундузе, потом восемнадцать лет в милиции, потом сел в этот двор. Чайхана — для души.

В тот апрель ко мне зашел странный гость.

Мужчина лет пятидесяти. Русский. В клетчатой рубашке, аккуратной. Лицо обычное — такое, что глаз ни за что не цепляется. Светлая бородка. Очки.

Сел в углу под шелковицей.

«Чаю», — сказал.

Я принес свой каркадэ.

Он отхлебнул. Поморщился. Но не отставил. Пил. Медленно.

Я занялся другими столами — пара местных играла в нарды, дед Ширзод дремал над касой плова, привезенного из дома. День шел к вечеру. Самарканд переходил в синеву — над Регистаном поднимался лиловый свет, и муэдзин в Биби-Ханым уже звал на магриб.

Гость сидел до закрытия.

Я убирал столики. Подошел к нему.

«Простите. Закрываем».

Он поднял глаза.

«Можно еще чашку?»

Я налил.

Он допил. Расплатился. Положил на достархан, рядом со стаканом, ключ.

Тяжелый, латунный, советского образца. С продолговатой бородкой. На головке — выбито «41».

«Что это?» — спросил я.

«Я забыл, — сказал он. — От старого дома. Иркутская область. Дома давно нет — снесли. А ключ остался. Я его все время с собой ношу. Простите. Не выкидывайте, пожалуйста. Положите куда-нибудь. Может, найдется хозяин».

Он встал. Вышел.

Я ключ положил в коробочку с мелочью. Закрыл чайхану. Пошел домой — через Регистан, по тропинке вдоль крепостной стены, где в апреле цветет миндаль.

Дома включил радио. По «Узбекистон радиоси» музыкальный канал тихо пел:

«Гудбай, Америка-о,
Где я не буду никогда...»

Наутилус. Я люблю эту песню — у меня с восемьдесят пятого, с дембеля, когда мы ехали из Кундуза домой и в магнитофоне в БТРе крутили кассету с „Разлукой“.

Ночью мне снилось.

Дом. Деревянный. В сосновом лесу. Иркутская область, сказал он. На двери — номер «41». Я подхожу. Ключ у меня в руке. Поворачиваю в замке.

За дверью — длинный коридор. И в коридоре — много дверей. Все номера. Все закрыты.

За каждой кто-то дышит.

Я проснулся. Светало. Самарканд просыпался. Где-то закричал петух, и из-за дувала послышался голос Мухаббат: она уже месила тесто.

Я встал. Пошел в чайхану раньше обычного.

Коробка стояла на полке. Я открыл.

Ключа в ней не было.

Вместо ключа лежала записка. На русском, аккуратным почерком:

«Спасибо, что приняли. Ключ забрал. Дом нашелся».

С тех пор каждый вечер, когда я закрываю чайхану и иду домой через Регистан, я думаю про длинный коридор.

И про то, что одна дверь в нем — открыта.

Потому что я ее открыл.

Этой ночью.