Лента контента

В Самарканде я держу маленькую чайхану. Не для туристов — для своих. У меня нет вывески. Двор за глиняным забором, в двух шагах от Регистана, в улочке, ведущей к старой бане Хазрат-Хызр. Если идти от Биби-Ханым в сторону кладбища Шахи-Зинда и свернуть в третий переулок направо, мимо лавки старого Раджаба, который чинит ковры с восемьдесят первого года, — там и моя чайхана.

Деревья над двором — два урюка и одна шелковица. Весной в апреле двор пахнет цветами и дымом тандыра — соседка Мухаббат лепит свои самсы и продает их на углу. Я у нее беру по пять штук каждое утро. Самса с тыквой — мой завтрак с десяти лет.

Чай у меня необычный. Идет каркадэ с гвоздикой и щепоткой соли. Так делал мой дед. Он был чайханщиком еще при первых пятилетках. Говорил: соль раскрывает вкус, как разговор раскрывает человека. Туристам этот чай не нравится — они хотят «зеленый, как в Лагмане». Местные — пьют. Молча.

Чайхану я держу не ради денег. У меня пенсия от Минобороны Узбекистана — я в восемьдесят шестом служил в Афгане, в Кундузе, потом восемнадцать лет в милиции, потом сел в этот двор. Чайхана — для души.

В тот апрель ко мне зашел странный гость.

Мужчина лет пятидесяти. Русский. В клетчатой рубашке, аккуратной. Лицо обычное — такое, что глаз ни за что не цепляется. Светлая бородка. Очки.

Сел в углу под шелковицей.

«Чаю», — сказал.

Я принес свой каркадэ.

Он отхлебнул. Поморщился. Но не отставил. Пил. Медленно.

Я занялся другими столами — пара местных играла в нарды, дед Ширзод дремал над касой плова, привезенного из дома. День шел к вечеру. Самарканд переходил в синеву — над Регистаном поднимался лиловый свет, и муэдзин в Биби-Ханым уже звал на магриб.

Гость сидел до закрытия.

Я убирал столики. Подошел к нему.

«Простите. Закрываем».

Он поднял глаза.

«Можно еще чашку?»

Я налил.

Он допил. Расплатился. Положил на достархан, рядом со стаканом, ключ.

Тяжелый, латунный, советского образца. С продолговатой бородкой. На головке — выбито «41».

«Что это?» — спросил я.

«Я забыл, — сказал он. — От старого дома. Иркутская область. Дома давно нет — снесли. А ключ остался. Я его все время с собой ношу. Простите. Не выкидывайте, пожалуйста. Положите куда-нибудь. Может, найдется хозяин».

Он встал. Вышел.

Я ключ положил в коробочку с мелочью. Закрыл чайхану. Пошел домой — через Регистан, по тропинке вдоль крепостной стены, где в апреле цветет миндаль.

Дома включил радио. По «Узбекистон радиоси» музыкальный канал тихо пел:

«Гудбай, Америка-о,
Где я не буду никогда...»

Наутилус. Я люблю эту песню — у меня с восемьдесят пятого, с дембеля, когда мы ехали из Кундуза домой и в магнитофоне в БТРе крутили кассету с „Разлукой“.

Ночью мне снилось.

Дом. Деревянный. В сосновом лесу. Иркутская область, сказал он. На двери — номер «41». Я подхожу. Ключ у меня в руке. Поворачиваю в замке.

За дверью — длинный коридор. И в коридоре — много дверей. Все номера. Все закрыты.

За каждой кто-то дышит.

Я проснулся. Светало. Самарканд просыпался. Где-то закричал петух, и из-за дувала послышался голос Мухаббат: она уже месила тесто.

Я встал. Пошел в чайхану раньше обычного.

Коробка стояла на полке. Я открыл.

Ключа в ней не было.

Вместо ключа лежала записка. На русском, аккуратным почерком:

«Спасибо, что приняли. Ключ забрал. Дом нашелся».

С тех пор каждый вечер, когда я закрываю чайхану и иду домой через Регистан, я думаю про длинный коридор.

И про то, что одна дверь в нем — открыта.

Потому что я ее открыл.

Этой ночью.

В Самарканде летом ночь приходит как облегчение. После дневного пекла, когда камни Регистана дышат жаром даже в полночь, после рынка Сиаб, где торговцы складывают тюки урюка и инжира в красные клетчатые сумки, после того, как муэдзин уже отзвучал и улицы старого города затихли — приходит ночь, и можно дышать.

Я живу в махалле у Шахи-Зинды. Дом мой стоит на улочке без названия — местные называют ее "Хивинский тупик", хотя при чем тут Хива, никто не помнит. Дед построил этот дом для бабушки сто лет назад, в двадцать четвертом году. С тех пор тут жили четыре поколения женщин. Сейчас живу я. Одна.

Меня зовут Дилором. Тридцать один год. Преподаю русский язык в школе номер девятнадцать. Не замужем. И, как любит говорить моя соседка тетя Зухра, "уже и не выйду, потому что характер испортила, читая книжки".

Тетя Зухра во многом права.

В моем дворе растет гранатовое дерево. Старое, кривое, с корой как растрескавшаяся кожа. Дед посадил его в день, когда родилась моя мать. Бабушка под ним молилась. Мать под ним плакала, когда уезжал в Россию отец. Я под ним просто сижу — летними ночами, когда в доме невозможно — пью чай с лимоном и думаю ни о чем.

Три недели назад, в один из таких вечеров, в моем дворе появился мужчина.

Не "вошел". Не "постучался". Появился. Я подняла глаза от пиалы — и он уже стоял под аркой, ведущей из сада к воротам, как будто всегда там стоял.

Я должна была закричать. Должна была побежать в дом, набрать сто два, разбудить соседей. Не сделала ничего.

Он был — как сказать — красивый странной, неуместной красотой. Худой, высокий, в белой длинной рубахе старого покроя — такие носили мужчины в Бухаре до революции. Темные волосы. Глаза — не зеленые, не серые, а какие-то жидко-золотые, как мед. Лет ему было — не понять. Тридцать. Или сорок. Или сто двадцать.

— Прости, ханым, — сказал он по-узбекски с легким акцентом, которого я не знала. — Я искал воды. Сад был открыт.

— Ворота заперты.

— Значит, я ошибся.

Но не ушел.

Я налила ему чаю. Сама не знаю, зачем. В Самарканде так положено — гостю чай, даже если гость, скорее всего, вор или хуже. Он сел напротив меня на низкую тахту, под гранатовым деревом, и взял пиалу обеими руками — бережно, как берут что-то очень дорогое или очень хрупкое.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Бахтиер.

— Откуда ты?

Он улыбнулся — медленно, краешком губ — и не ответил.

Мы просидели до рассвета. Он рассказывал про Самарканд — но не про тот, что я знаю, с туристами на Регистане и кофейнями на Ташкентской. Про другой. Про базар Чорсу, где в двадцатые годы продавали персидские ковры и серебро из Бухары. Про чайхану старого Юсуф-аки на Афросиабе, где сидели поэты и спорили о Навои до утра. Про женщину по имени Зебо, у которой были самые длинные волосы в городе, и которую он любил, но не успел увезти.

— Не успел? — переспросила я.

— Не успел, — повторил он. И снова улыбнулся, но улыбка получилась — какая-то осенняя. Не для июльской ночи.

Когда первый муэдзин запел над минаретом Биби-Ханым, Бахтиер встал.

— Можно я приду завтра?

— Приходи.

Он пришел. И послезавтра. И через три дня. И через неделю — всегда после полуночи, всегда через те же арочные ворота, которые я перестала запирать на ночь.

Днем я думала о нем. На уроках, объясняя третьеклассникам разницу между "одеть" и "надеть", я ловила себя на том, что улыбаюсь стене. Дети спрашивали: "Дилором-опа, вы влюбились?" Я кричала на них.

Я покупала на рынке инжир и медовые лепешки — для него. Он почти не ел. Делал вид, что ест, отщипывал крошку, держал ее в пальцах, потом незаметно ронял под тахту. Я делала вид, что не вижу.

Он ни разу не коснулся меня. Ни разу — за три недели. Только однажды, в особенно душную ночь, когда я пожаловалась, что не сплю от жары, он поднял руку и провел — не касаясь — над моими волосами. Я почувствовала прохладу. Будто кто-то открыл дверь в зимний сад.

Я заплакала. Не знаю, почему.

Он ничего не сказал. Подождал, пока я успокоюсь. Потом тихо:

— Дилором. Я должен тебе сказать.

— Не говори.

— Я должен.

— Я знаю.

Мы помолчали. Где-то на соседней улице залаяла собака. На минарете Шахи-Зинды загорелся свет — там ночной сторож, дядя Рустам, обходил мавзолеи. Пахло гранатовыми цветами.

— Я не могу остаться, — сказал Бахтиер. — И не могу прийти днем. Это не мое время. Мое время кончилось давно. Я сам не знаю, как нахожу дорогу к тебе — но пока нахожу, я буду приходить. Если позволишь.

— А если не позволю?

— Не приду.

Я посмотрела на него и подумала: я могу прожить еще лет сорок. Выйти замуж за приличного вдовца с базара. Стать тетей Зухрой через двадцать лет.

Или — приходи, Бахтиер. Приходи каждую ночь. До тех пор, пока находишь дорогу.

— Приходи, — сказала я.

Он склонил голову. Это была благодарность — такая, какую видишь раз в жизни.

Он уходит к рассвету. Растворяется в арке ворот так же, как появился. Я остаюсь сидеть под гранатом до первого солнца, пока минареты не загорятся золотом, пока тетя Зухра не выйдет за водой и не крикнет через забор: "Дилором, чего сидишь, как сова? Иди спать!"

Я иду спать. Сплю до полудня. Потом — уроки, базар, чай с соседками, скучный человеческий день. И жду ночи.

Иногда я думаю: что, если однажды он не придет? Что, если потеряет дорогу?

Я оставляю калитку открытой. Я кладу на тахту свежие лепешки. Я зажигаю маленький огонек в углу сада — чтоб виднее было.

Чтоб виднее было — оттуда.