Лента контента

182 года назад в Меце появился на свет человек, который умудрился за одну жизнь побывать декадентом, мистиком, уголовником и национальным гением. Поль Верлен. Если составлять список французских поэтов по принципу «жизнь — сплошной пожар», он в тройке лидеров без споров.

Начнём с того, что его мать хранила в банках недоношенных младенцев. Буквально. Три предыдущих ребёнка умерли, мадам Верлен сохраняла их в стеклянных сосудах — чудовищная традиция той эпохи, которую тогда воспринимали как норму. Поль рос в доме, где смерть была почти домашней. Стартовые условия, прямо скажем, специфические.

В Париже он работал чиновником — городская администрация, скучнейшая должность, — и параллельно пил абсент, посещал литературные салоны и писал стихи, которые критики сначала называли странными, потом гениальными, а после его смерти — пророческими. Первый сборник, «Poèmes saturniens», вышел в 1866 году. Ему было двадцать два. Назван по имени Сатурна — планеты меланхоликов. Сигнал, прямо скажем, прозрачный; но современники в основном пожали плечами.

Стиль.

Именно это слово — ключ к Верлену. Он первым во французской поэзии сделал музыку не метафорой, а буквально инструментом. «De la musique avant toute chose» — музыка прежде всего. Строчка из «Art poétique», написанного в 1874 году. Не пересказывай, не объясняй, не рассуждай — дай звуку сделать работу. Его стихи читаются вслух, и что-то происходит в районе затылка; нечто вроде лёгкого головокружения, какое бывает от хорошего джаза в тесном помещении после третьего часа.

«Romances sans paroles» — «Романсы без слов», 1874 год. Уже в названии парадокс. Романс без слов — это как портрет без лица. Но именно здесь Верлен нашёл ту форму, о которой потом будут спорить в университетах лет двести и которую будут пытаться повторить — с переменным успехом. Звук важнее смысла. Ощущение важнее мысли. По сути, импрессионизм — только в стихах, и Моне тут ни при чём.

Но настоящий взрыв произошёл не в 1874 году и не в литературных салонах. Артюр Рембо. Семнадцатилетний провинциал из Шарлевиля приехал в Париж по приглашению Верлена в 1871 году — груб, немыт, нахален и при этом писал так, что у Верлена в голове что-то дёрнулось намертво, как рыба на крючке. Их роман — литературный и не только — один из самых громких скандалов французской культуры XIX века. Верлен был женат. У него был маленький сын. Он бросил всё.

Они колесили по Европе — Брюссель, Лондон, снова Брюссель. Ссорились так, что соседи вызывали полицию. Мирились так, что за одну ночь могли обсудить судьбу всей мировой поэзии (или просто напиться вдвоём — история умалчивает, а очевидцы врали). В июле 1873 года в брюссельской гостинице Верлен выстрелил в Рембо дважды. Попал в запястье. Рембо выжил; Верлен получил два года тюрьмы по приговору суда.

Тюрьма в Монсе — не метафора и не художественный приём. Настоящая камера, настоящий срок. И вот там, именно там, что-то сломалось — и одновременно сложилось. Верлен обратился к католицизму; искренне или от отчаяния, теперь уже не разберёшь, да и кто считал. Там же он начал работу над «Sagesse» — «Мудростью». Сборник вышел в 1881 году и оказался принципиально другим: никакого богемного надрыва, никакого абсента в рифмах. Тишина и покаяние — и мерзкий холодок под рёбрами, который уже не тревога молодого повесы, а что-то более тихое и гораздо более страшное.

Интересный факт, который в биографиях обычно проглатывают: после освобождения Верлен поехал преподавать английский язык в Великобритании. Да, тот самый Верлен — с отстрелянной репутацией и судимостью за плечами — учил детей иностранному языку в английских частных школах. Это как если бы Достоевский после каторги стал репетитором по арифметике. Что, впрочем, по своей внутренней логике примерно так и есть.

После возвращения во Францию жизнь пошла по нисходящей в бытовом смысле и по восходящей — в репутационном. Он жил в нищете, периодически попадал в больницу, снова пил — но к тому времени молодые французские поэты уже знали, кто такой Верлен. Символисты назвали его «prince des poètes» — принц поэтов. Официальный титул, хотя сам он к этому относился с понятным скептицизмом и, судя по всему, предпочитал абсент церемониям.

Влияние его оказалось на удивление долгим — и широким. Рильке переводил его. Пастернак писал о нём стихи. Есенин, чьё биографическое сходство с Верленом настолько очевидно, что неловко даже упоминать, тоже не без влияния. В России «Романсы без слов» переводили Брюсов, Анненский, Сологуб — каждый находил там что-то своё. Это признак настоящего текста: когда он говорит на всех языках, не теряя себя.

Почему Верлен не устарел — вопрос, который стоит задать. Потому что он писал не про «эпоху» и не про «идеи». Он писал про звук, про ощущение, про что-то, что невозможно сформулировать в прозе, не убив его окончательно. А ощущения не стареют. Страдания не стареют. Мерзкий холодок под рёбрами — тот же самый, что и сто восемьдесят два года назад.

182 года. Выстрел в Брюсселе. Два года Монса. «Sagesse». «Romances sans paroles». Абсент и католицизм в одном человеке — что само по себе достижение. Принц поэтов, которому при жизни было скорее не до принципов. Умер в 1896 году, пятидесяти одного — честно, для поэта такого образа жизни можно было ожидать раньше. Но стихи, видимо, держали.

Брюссель, июль 1873 года. Поль Верлен достаёт из кармана револьвер и стреляет в Артюра Рембо — дважды, почти в упор. Первая пуля пробивает запястье. Вторая уходит в стену. Рембо выживает. Верлен получает два года тюрьмы. А французская поэзия — два своих абсолютных шедевра. Такова, в общем-то, механика великой литературы: берёшь пистолет, палишь в ближайшего гения — и случайно создаёшь новую эпоху.

Но сначала — про маринованные зародыши.

Поль Мари Верлен родился 30 марта 1844 года в Меце, в семье военного офицера и провинциальной буржуазки. Его мать, Элиза, потеряла троих детей до его рождения — и, по задокументированным свидетельствам биографов, хранила мёртвые плоды в стеклянных банках со спиртом прямо дома. Это не поэтический образ, не метафора материнского горя; это буквально банки на полке. Отец — человек строгий, армейский, несентиментальный до мозга костей. Мать — поглощённая смертью. Фрейд, узнай он об этом, написал бы отдельную монографию. В этой атмосфере вырос мальчик, который станет писать самые музыкальные стихи XIX века. Ну, всё логично.

В Париже, куда Верлен переехал студентом, он быстро вошёл в литературные салоны — туда, где дискуссии о Бодлере лились вперемешку с абсентом. «Поэмы Сатурна» вышли в 1866-м, когда ему было двадцать два. Критики отметили: способный юноша, подражает парнасцам. Никто не понял, что это — разрыв. Тихий, почти незаметный взрыв, который аукнется через двадцать лет.

«Я — рождённый под Сатурном». В астрологической традиции сатурновы дети — меланхолики, обречённые на несчастья. Верлен выбрал этот знак демонстративно. И честно выполнил программу.

Потом был брак. Матильда Моте де Флёрвиль, шестнадцать лет, приличная семья, полное одобрение тестя. Верлен написал «Добрую песню» — «La Bonne Chanson» — нежнейший лирический цикл, посвящённый невесте; стихи такие умилительные, что читать немного неловко. Женился. Прожил год в относительном спокойствии. А потом в дверь позвонили.

Артюр Рембо. Семнадцать лет. Провинция. Рукопись в кармане — и совершенно невыносимое ощущение собственного превосходства, которое, надо честно признать, было полностью оправдано.

Дальше — катастрофа, ставшая легендой. Матильда осталась одна, а Верлен с Рембо укатили сначала в Лондон, потом в Брюссель, потом снова в Лондон. Они пили, скандалили, писали стихи — и снова пили, снова скандалили, снова мирились, причём в таком порядке: сначала снова пили. Рембо был жестоким собеседником; мог посреди разговора заявить, что всё написанное тобой — дрянь, и сделать это с таким безмятежным спокойствием, что в груди что-то дёргалось, как крючок в рыбьем боку. Верлен умолял, устраивал сцены, грозился, бросался на колени — в общем, вёл себя не особенно достойно, если смотреть со стороны. Они оба, если честно, вели себя примерно одинаково. Просто с разных концов одного абсурда.

В июле 1873 года Рембо заявил, что уходит. Окончательно. Верлен достал револьвер. Суд был скорым: приговор — два года заключения, тюрьма Петит-Карм в Монсе. Там Верлен обратился к католицизму — внезапно, с тем же надрывом, с которым любил Рембо, с тем же отсутствием полутонов. И там же написал «Мудрость» — «Sagesse» — один из лучших духовных лирических сборников эпохи, текст, из которого сочится тюремный свет и раскаяние, которое, впрочем, надолго не затянулось.

«Романсы без слов» — «Romances sans paroles» — вышли в 1874 году, пока автор сидел за решёткой. Парижский друг Эдмон Лепеллетье издал их за свой счёт. Само название — манифест: стихотворение как музыкальная фраза, где звук важнее смысла, где интонация несёт больше, чем значение слова. «De la musique avant toute chose» — «Музыка прежде всего» — напишет он чуть позже в «Поэтическом искусстве». Это уже не просто красивый лозунг; это программа, которую подхватят символисты, которую перешепчут друг другу Малларме и Метерлинк, а через полвека — Блок, Пастернак, весь лирический ХХ век.

Из тюрьмы вышел тот же Верлен. Хуже, правда. Абсент занял то место, которое раньше делили поэзия и Рембо, — и занял его основательно, без претензий на временность. Он бродил по кафе, читал стихи за выпивку, жил в ночлежках, несколько раз снова попадал за решётку за мелкие дебоши. Его называли «принцем поэтов» — и при этом смотрели с брезгливостью: принц, валяющийся в канаве. Это его, кажется, устраивало. Или хотя бы не задевало настолько, чтобы что-то менять.

Умер в январе 1896 года, в Париже, в съёмной комнате. Пятьдесят один год. На похоронах собрались все.

Зачем нам Верлен сегодня — не из академического долга, не потому что так велела программа? Его стихи работают иначе, чем стихи большинства. Они входят через ухо, минуя голову. «Il pleure dans mon coeur / Comme il pleut sur la ville» — «В сердце моём слёзы, / Как дождь над городом». Никакой сложной метафоры, никакого многоуровневого смысла. Просто звук, который накрывает — и непонятно почему, но что-то внутри откликается, как откликается тело на старую мелодию, которую давно забыл, а вот поди ж ты — помнит.

182 года со дня рождения. Повод, может, и формальный. Но лучший способ отметить — не читать статьи о Верлене (ирония здесь очевидна) — а открыть «Романсы без слов» на любой странице и прочитать вслух. Вечером. В одиночестве. Верлен, будьте уверены, не осудил бы за компанию с абсентом.