Лента контента

Еще немного — травы, света, гула,
пчелиной пыли в полдень золотой.
Еще немного — и весна вернула
все, что казалось отнято землей.

Смотри: вот муравей волочит хвою,
громаднее себя в сто тысяч раз.
И я живу — не спорю с высотою,
и мне довольно неба и сейчас.

Бессмертия не надо. Дайте лето.
Дай стрекозе на палец мне присесть,
дай доглядеть, как гаснет кромка света,
и знать, что завтра снова солнце есть.

Трава растет сквозь каменные плиты,
сквозь имена, сквозь даты на кресте.
И все, что было, — не мертво, не скрыто:
оно течет в зеленой этой мгле.

Мне только этого. И только малость:
чтоб дождь прошел, чтоб высохла роса,
чтоб то, что жизнью на земле казалось,
хоть каплей вечной — вникло в небеса.

Стучится дождь в оконный ставень,
берет наотмашь, невпопад,
и воздух весь как будто вправлен
в стекло, в котором тонет сад.

Гремит по крышам, по канистрам,
по жести, вздутой пузырем,
и мокрый гром, шальной и быстрый,
ворочается за бугром.

А после — тишь. Роняет капли
сирень, продрогшая насквозь,
и в лужах, словно в мутной цапле,
все небо кверху дном сошлось.

Пахнет крапивой и железом,
и глиной вымытых дорог,
и день, распахнутый разрезом,
свежо и молодо продрог.

Здесь все — черновики и кляксы:
рябины смазанный сургуч,
и лист, прилипший к мокрой ваксе
скамьи, и рыжий отсвет туч.

Гроза уходит за посадки,
таща громыхающий скарб,
и только капли, для порядка,
еще срываются в амбар.

Еще висит на паутине света
дрожащий шар вчерашнего дождя,
и старый сад, июлем разогретый,
стоит, ни ветки лишней не роняя.

Как тихо здесь. Как золотисто, сонно
плывет над лугом пряный, знойный чад,
и желтых пчел над кашкою бессонной
неутомимый, сладкий говор-лад.

Я все забыл. Я снова здесь ребенок,
и мне лет семь, и лето без конца,
и голос мамин, ласков и негромок,
зовет меня с горячего крыльца.

Еще скрипят рассохшиеся ставни,
еще в траве блестит осколок дня,
и запах яблок, теплый, стародавний,
встает из детства, обнимая, из огня.

Пройдет гроза, отплачет, отликует,
померкнет зной, и сад сойдет на нет.
Но этот полдень, этот шмель, что чует
медовый жар, — переживет нас, свет.

И кто-нибудь, спустя чужие годы,
войдет сюда, где я стоял, дыша,
и вздрогнет вдруг от солнца и свободы —
и это будет все еще душа.

Ночь в июне

Тише. Тише. Темный сад.
Ни огня, ни голоса.
Только — липы аромат,
только — мокрая роса.

Дышит ночь. И я дышу.
Где-то — трель. Замолкла. Вновь.
Я стою. Я не спешу.
Это нежность? Это кровь

бьется в горле, как ручей
под корнями, в глубине?
Сколько звезд! И без свечей
как светло, как странно мне.

Ветка тронула плечо
темной, ласковой рукой.
Мне не страшно. Горячо.
Пахнет мятой и рекой.

Ты не спишь? И я не сплю.
Между нами — темный сад,
и шиповник, и «люблю» —
что шепчу я невпопад,

потому что ночь — нема,
а слова — к чему слова?
Тише, тише — тишь сама
говорит — и я — жива.

Не зови меня. Не тронь.
Ночь длинна. И темный сад
пахнет мятой. И огонь
светляков горит впопад —

то погаснет, то блеснет,
как случайное «прости».
Кто-то ходит. Кто-то ждет.
Никого — и не найти.

Замирает. И — молчит.
Только звезды. Тишина.
Только сердце. Только стыд
нежности. И ночь. Одна.