Лента контента

Тарантас давно уже скрылся за поворотом, и осенняя дорога опустела, но Надежда всё стояла у окна горницы и смотрела туда, где ещё недавно клубилась пыль из-под колёс. Лицо её было неподвижно, только губы шевелились чуть заметно, словно она договаривала что-то, чего не сказала при нём, — а может быть, и ничего не договаривала, а просто дышала, и дыхание шевелило губы.

Потом она отошла от окна и села к столу, на котором стояли ещё два стакана с недопитым чаем. Его стакан был почти полный — он едва пригубил. И от этого почти полного стакана, от этого «едва пригубил» ей сделалось так горько, что она закрыла глаза и просидела так, не двигаясь, пока самовар не перестал шуметь.

Прислуга заглянула в горницу.

— Надежда Семёновна, убирать ли?

— Убирай, — сказала Надежда, не открывая глаз.

Девка подошла к столу, потянулась к его стакану, но Надежда вдруг открыла глаза и сказала:

— Стакан оставь.

Девка убрала только один стакан — Надеждин — и ушла. Надежда посмотрела на оставшийся, на желтоватый чай в нём, на мутный осадок, и ей показалось, что вот это — мутный осадок на дне чужого стакана — и есть всё, что осталось от тридцати лет, от молодости, от любви, от целой жизни, которая могла быть и не была.

Она встала и вышла во двор. Вечер был ранний, октябрьский, с тем особенным запахом прелых листьев и дальнего дыма, который бывает только в средней полосе России и который ни с чем нельзя спутать. Небо было низкое, серое, и в нём, далеко на западе, горела одинокая полоса заката — красная, яркая, как рана.

Надежда прошла по двору к амбару, открыла тяжёлую дверь. Внутри пахло зерном, сухим деревом и мышами. Она зажгла свечу и поставила её на бочку. В углу, на верхней полке, стоял сундучок — старый, обитый жестью, с маленьким замком. Она достала его, отперла ключиком, который носила на шее вместе с крестиком, и подняла крышку.

В сундучке лежали вещи, которые не имели никакой цены для всего мира, но для неё стоили больше, чем вся эта постоялая горница, чем двор, чем лошади, чем весь её крепкий, трезвый, налаженный быт. Тут был платок — шёлковый, уже потерявший цвет, — тот самый, в котором она была, когда он впервые поцеловал её в аллее. Тут была сухая веточка, подобранная неизвестно когда, — но Надежда помнила, что это было в тот день, в июне, когда они ходили на реку и он читал ей стихи, и она ничего не понимала в стихах, но голос его входил в неё, как входит тепло в озябшее тело. Тут было письмо, единственное письмо, которое он прислал ей после того, как уехал, — короткое, деловое, почти чужое, — и от этого короткого делового письма она проплакала три ночи, а на четвёртую перестала.

Она держала платок в руках и нюхала его, хотя знала, что он давно уже не пахнет ничем, кроме сундука и старой жести. Но память устроена так, что она может дать запах, которого нет, вкус, которого нет, и прикосновение, которого нет, и все эти несуществующие вещи иногда реальнее существующих.

«А ведь я простила бы, — подумала она, закрывая сундучок. — Если бы он сказал: поедем — я бы поехала. Бросила бы всё: и горницу, и постоялый двор, и деньги, и уважение, и независимость, — всё бросила бы и поехала. Но он не сказал. Он сел в тарантас и уехал. Он всегда садился в тарантас и уезжал».

Она вышла из амбара, погасив свечу. Во дворе уже стемнело, и откуда-то из деревни доносилась гармонь — кто-то играл что-то простое и тоскливое, что всегда играют осенними вечерами в русских деревнях.

***

Николай Алексеевич ехал в тарантасе по тёмной дороге и не мог избавиться от того чувства, которое вошло в него там, на постоялом дворе, и теперь сидело внутри — тяжёлое, горячее, как проглоченный камень. Кучер Клим сидел прямо, изредка причмокивая на лошадей, и молчал, — Клим был из тех мужиков, которые понимают, когда барин хочет тишины.

— Клим, — сказал вдруг Николай Алексеевич.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Ты давно при мне?

— Двадцать третий год, ваше превосходительство.

— Двадцать третий год, — повторил Николай Алексеевич и замолчал.

Он закрыл глаза и увидел аллею — ту самую, тёмную, липовую, по которой он ходил с ней тридцать лет назад. Аллея была длинная, и в конце её был свет — не настоящий свет, а тот, что бывает в воспоминаниях, когда память освещает прошлое фонарём, которого не было. Он шёл по аллее, и рядом шла она — молодая, босая, в ситцевом платье, с тёмной косой через плечо, — и он снова чувствовал то, что чувствовал тогда: что мир огромен и светел, что жизнь впереди бесконечна, что эта девушка — единственная.

Но ничего не длилось вечно. Аллея кончилась, лето кончилось, он уехал, женился, развёлся, сделал карьеру, постарел, и теперь ехал в тарантасе по тёмной дороге и чувствовал, что жизнь его, в сущности, прошла впустую — не потому, что он ничего не достиг, а потому, что достиг не того.

«Что, если бы я не уехал тогда? — подумал он. — Что, если бы остался? Женился бы на ней — на дворовой девке, на крепостной. Какой бы был скандал. Какой позор. И какое счастье».

Но он тут же одёрнул себя. Счастья бы не было. Была бы бедность, были бы насмешки, была бы его мать с её ледяным презрением. Нет, всё правильно. Всё было правильно. Правильно и мёртво, как чисто прибранная комната, в которой никто не живёт.

Тарантас тряхнуло на выбоине, и Николай Алексеевич открыл глаза. Темнота была полная, только впереди, далеко, мигал огонёк — то ли деревня, то ли звезда, упавшая на землю.

— Клим, — сказал он.

— Слушаю.

— Поворачивай назад.

Клим обернулся. В темноте было не видно его лица, но по тому, как он медленно обернулся и помолчал, было ясно, что он удивлён.

— Назад, ваше превосходительство?

— Назад, — повторил Николай Алексеевич и почувствовал, как сердце его забилось быстро и сильно, как тридцать лет назад в тёмной аллее.

Но через мгновение он сказал:

— Нет. Нет, Клим. Езжай дальше.

И Клим поехал дальше. И тарантас скрылся в темноте, как скрывается всё: молодость, любовь, тёмные аллеи, и вся жизнь, до последней её минуты, — скрывается в том, чему нет названия, но что темнее любой аллеи и длиннее любой дороги.