Лента контента

Часть первая. Пробуждение

Он не умер.

Это было первое, что понял Лужин, когда очнулся. Белый потолок, белые стены, запах карболки и чего-то ещё — чего-то больничного, знакомого по детским болезням. Он лежал на узкой койке, и всё тело болело так, словно его долго и методично избивали.

— Александр Иванович, вы меня слышите?

Голос был мужской, мягкий, с лёгким прибалтийским акцентом. Лужин скосил глаза и увидел человека в белом халате — немолодого, с аккуратной седой бородкой и внимательными глазами за стёклами пенсне.

— Слышу, — прохрипел Лужин и удивился собственному голосу — сиплому, чужому.

— Прекрасно. Вы в клинике доктора Штерна. Я — доктор Вайсман. Вы помните, что произошло?

Лужин помнил. Окно. Холод. Падение. Он выбрал вечный шах — единственный ход, который мог прекратить эту невыносимую партию. Но партия, очевидно, не прекратилась.

— Упал, — сказал он коротко.

— Да. С третьего этажа. Вам повезло — внизу был навес, он смягчил удар. Сломаны три ребра и левая рука, множественные ушибы. Но вы живы, Александр Иванович. Живы.

Доктор произнёс это так, словно сообщал радостную новость. Лужин закрыл глаза. Живы. Это слово не имело никакого смысла.

Прошла неделя. Потом другая. Лужин лежал, смотрел в потолок и не думал ни о чём. Это было странное состояние — впервые за много лет в его голове была тишина. Никаких комбинаций, никаких вариантов, никаких шахматных призраков. Просто белый потолок и белая тишина.

Жена приходила каждый день. Она похудела, под глазами залегли тени, но голос её был ровным и ласковым, как всегда. Она читала ему вслух — не газеты (он запретил газеты, там могли быть шахматные новости), а старые романы: Диккенса, Тургенева, Гончарова. Лужин слушал и не слышал. Он просто смотрел на её лицо и думал, что она, наверное, единственный человек в мире, который любит его просто так — не за шахматы, не за гениальность, а за него самого, толстого, неловкого, странного.

— Я не хотел тебя оставлять, — сказал он однажды. — Я хотел... прекратить.

— Я знаю, — ответила она и взяла его руку. — Но теперь ты здесь. И мы справимся.

Часть вторая. Мальчик

В клинике был сад. Когда Лужину разрешили вставать, он проводил там часы, сидя на скамейке и глядя на деревья. Осень была мягкая, золотая, листья падали медленно, как замедленные кадры в синематографе.

Однажды к нему подошёл мальчик — лет двенадцати, тонкий, с большими тёмными глазами. Лужин узнал эти глаза — он видел их в зеркале в детстве. Глаза человека, который видит что-то невидимое другим.

— Вы — Лужин? — спросил мальчик. — Тот самый?

— Какой — тот самый? — Лужин насторожился.

— Шахматист. Я читал про вас. Вы играли с Турати.

Лужин молчал. Турати. Это имя было как удар под дых.

— Меня зовут Миша, — продолжал мальчик, не смущаясь молчанием. — Я тоже здесь... лечусь. Они говорят, что у меня нервное истощение. — Он усмехнулся по-взрослому. — А на самом деле я просто слишком много играю в шахматы.

Лужин посмотрел на него внимательно.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что вы понимаете. Другие не понимают. Они думают, что шахматы — это игра. А это... — Мальчик замялся, подбирая слова. — Это как другой мир. Настоящий мир. А этот, — он обвёл рукой сад, деревья, небо, — этот ненастоящий.

Лужин почувствовал, как что-то сжимается внутри. Он узнавал эти слова. Он сам мог бы сказать их — двадцать, тридцать лет назад.

— Ты ошибаешься, — сказал он медленно. — Этот мир настоящий. Шахматы — только отражение. Красивое, совершенное отражение, но... — Он замолчал, не зная, как объяснить то, что сам понял только после падения из окна.

— Но что? — Мальчик смотрел на него жадно.

— Отражение может поглотить тебя. Ты станешь частью его, и тогда... тогда ты исчезнешь. Понимаешь?

Миша молчал. Потом сел рядом на скамейку.

— Расскажите мне про Турати.

И Лужин, сам не понимая почему, начал рассказывать.

Часть третья. Новая защита

Они стали встречаться каждый день. Лужин рассказывал о шахматах — не о комбинациях и вариантах, а о том, что стояло за ними. О красоте геометрии, о музыке ходов, о поэзии позиции. Он никогда раньше не говорил об этом вслух — да и некому было говорить.

Миша слушал, задавал вопросы, спорил. Он был талантлив — это Лужин видел сразу. Может быть, даже более талантлив, чем он сам в его возрасте. Но в мальчике была та же опасная одержимость, та же готовность провалиться в шахматный мир и не вернуться.

— Ты должен научиться останавливаться, — говорил Лужин. — Это самое трудное. Я не умел. Я думал, что шахматы — это всё. А они — только часть. Важная часть, но только часть.

— А что ещё? — спрашивал Миша.

Лужин думал. Что ещё? Жена. Её руки, её голос, её терпение. Этот сад. Эти деревья. Запах осени. Вкус чая с вареньем, которое приносила сестра милосердия.

— Жизнь, — сказал он наконец. — Просто жизнь.

Однажды Миша принёс шахматную доску.

— Сыграем?

Лужин похолодел. Шахматы. Нет. Он не мог. Не должен был.

— Я не играю больше, — сказал он.

— Я знаю. Но... — Миша поставил доску на скамейку между ними. — Просто одну партию. Не для победы. Для... я не знаю. Для красоты?

Лужин смотрел на доску. Шестьдесят четыре клетки, чёрные и белые, как его жизнь. Он чувствовал, как просыпается что-то внутри — не тот ужас, не та одержимость, а что-то другое. Что-то, что он потерял очень давно.

Он взял белую пешку и поставил на е4.

Они играли медленно, останавливаясь, обсуждая ходы. Это была странная партия — не борьба, а разговор. Они строили позицию вместе, как архитекторы строят здание, любуясь каждым элементом.

— Видишь? — говорил Лужин. — Вот здесь конь занимает идеальное поле. А вот здесь пешечная структура создаёт... — Он искал слово. — Гармонию.

— Как в музыке, — сказал Миша.

— Да. Как в музыке.

Партия закончилась вничью. Но это было неважно. Важно было то, что Лужин впервые за много лет смотрел на шахматную доску без страха. Шахматы не поглотили его. Он остался здесь, в саду, рядом с этим мальчиком, под этим осенним небом.

Эпилог

Лужин вышел из клиники весной. Жена встретила его у ворот — в новом платье, с букетом первых фиалок.

— Поедем домой, — сказала она.

— Да, — ответил он. — Домой.

Он больше не играл в турнирах. Но иногда, по вечерам, они с женой доставали старую доску, и он показывал ей партии — не свои, а чужие, красивые, гениальные. Она не понимала комбинаций, но видела, как светится его лицо, и этого было достаточно.

А с Мишей они переписывались много лет. Мальчик стал мастером, потом гроссмейстером. Но он никогда не забывал уроков в том осеннем саду.

«Вы научили меня главному, — писал он Лужину. — Шахматы — это искусство. А искусство должно служить жизни, а не заменять её».

Лужин улыбался, читая эти письма. Он нашёл свою защиту — не на доске, а в жизни. И эта защита оказалась надёжнее любой шахматной.

Эти письма нашли много лет спустя, в старом доме на окраине Парижа, в шкатулке красного дерева, принадлежавшей когда-то Антонине Александровне Живаго, в девичестве Громеко. Они так и не были отправлены — адресат давно покинул этот мир, а отправительница не имела сил ни уничтожить их, ни перечитать вновь.

Первое письмо датировано мартом 1923 года — тем временем, когда Тоня с детьми уже добралась до Парижа, а Юрий Андреевич ещё был жив, ещё ходил по московским улицам, ещё писал стихи, о которых она ничего не знала.

***

Юра!

Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо и хочу ли я, чтобы оно дошло. Здесь, в Париже, весна — такая странная, чужая, французская весна, с каштанами и запахом кофе на бульварах. А я всё думаю о нашей, московской, о том, как капало с крыш на Сивцевом Вражке, и как пахло талым снегом, и как ты возвращался из университета, и я слышала твои шаги ещё на лестнице.

Саша растёт. Он так похож на тебя, что иногда мне больно смотреть на него. Та же складка между бровей, когда он задумывается. Тот же наклон головы. Вчера он спросил меня: «Мама, а папа когда-нибудь приедет?» Я не знала, что ответить.

Что я могу сказать ему? Что его отец остался в другой стране, в другой жизни, с другой женщиной? Что между нами теперь граница, которую невозможно пересечь — не потому что не пускают, а потому что пересечь её означало бы признать, что всё, что было прежде, было неправдой?

Нет, Юра, я не могу этого сказать. Потому что это неправда. Всё было правдой — и наша любовь, и наш дом, и наши дети. Это тоже была правда. Просто у правды, оказывается, бывает много лиц.

***

Июль того же года.

Юра!

Сегодня я видела сон. Мы были в Варыкине — помнишь Варыкино? Стояла зима, и снег скрипел под ногами, и в доме топилась печь, и пахло смолой и хвоей. Ты сидел за столом и писал — как всегда, забыв обо всём на свете, — а я стояла у окна и смотрела, как падает снег.

И вдруг я поняла, что это и есть счастье. Не то, к чему мы стремились, не то, о чём мечтали — а вот это, простое: снег за окном, тепло печи, и ты — рядом.

Я проснулась в слезах. Здесь, в Париже, июль, и жара, и за окном шумит чужой город, и тебя нет. Тебя больше не будет никогда.

Прости меня, Юра. Я не знаю, за что прошу прощения — может быть, за то, что уехала. Может быть, за то, что не смогла удержать тебя. Может быть, за то, что любила тебя недостаточно сильно — или слишком сильно, так сильно, что задушила эту любовь.

А может быть, не надо прощения. Может быть, всё случилось так, как должно было случиться. Ты говорил когда-то, что жизнь — это не то, что мы планируем, а то, что происходит, пока мы строим планы. Вот она и произошла, наша жизнь. Порознь.

***

Сентябрь 1929 года.

Юра!

Я узнала о твоей смерти только вчера — через три месяца после того, как это случилось. Мне написала Марина, та женщина, с которой ты жил последние годы. Она написала, что ты умер в трамвае, от сердечного приступа, что тебе было всего сорок пять лет, что тебя похоронили на Ваганьковском кладбище.

Я читала это письмо и не могла плакать. Слёзы пришли потом — ночью, когда все уснули и я осталась одна. Тогда я плакала так, как не плакала никогда в жизни — не о том, что ты умер, а о том, что ты жил, и я не была рядом, и твоя рука не касалась моей руки, и твой голос не звучал в моих ушах.

Юра, Юра! Как же это несправедливо — что мы прожили врозь эти годы, которые могли бы прожить вместе! Как несправедливо, что революция, война, эмиграция — всё это встало между нами, и мы не смогли преодолеть! Или смогли бы — если бы захотели по-настоящему?

Я не знаю. Теперь уже не узнаю никогда.

Марина прислала мне твои стихи — те, что ты написал в последние годы. Я читала их всю ночь, и каждое слово было как удар в сердце. Потому что в этих стихах был ты — настоящий, тот, которого я любила, тот, кого, может быть, никогда не понимала до конца.

Вот это, например:

Свеча горела на столе,
Свеча горела...

Ты помнишь, как мы с тобой сидели при свечах в тот вечер, когда отключили электричество, и ты читал мне вслух, и тени плясали на стене, и мне казалось, что счастью не будет конца?

А вот это:

И дольше века длится день,
И не кончается объятье.

Это ведь о нас, Юра? О нас с тобой? Или о ней — о Ларе?

Я не ревную. Теперь уже не ревную. Теперь я понимаю то, чего не понимала тогда: что любовь — это не собственность, не право на человека. Любовь — это дар, который либо принимаешь, либо нет. Ты подарил мне свою любовь — а я, наверное, не смогла её принять целиком. Не хватило рук, не хватило сердца.

А может быть, ты просто был слишком велик для одной женщины. Может быть, тебе нужно было две — как две руки, две ноги, два глаза. Я была твоей правой рукой — надёжной, привычной, всегда рядом. А она — левой, той, которая пишет стихи и играет на рояле. Без обеих рук человек неполон.

***

Декабрь 1950 года.

Юра!

Мне сегодня шестьдесят лет. Больше, чем тебе было, когда ты умер. Странно думать, что я пережила тебя на двадцать с лишним лет, что я старше тебя теперь.

Саша — взрослый мужчина. Он инженер, живёт в Лионе, у него двое детей. Они говорят по-французски и почти не знают русского. Они никогда не увидят России, никогда не пройдут по тем улицам, по которым ходили мы с тобой. Для них Россия — это слово из бабушкиных рассказов, далёкая сказочная страна, которой больше нет.

А для меня Россия — это ты. Это снег на Арбате, это звон колоколов на Пасху, это запах пирогов из маминой кухни, это твой голос, читающий стихи. Россия — это всё, что я потеряла, и всё, что осталось со мной навсегда.

Я перечитываю твои стихи каждый день. Они стали моей молитвой, моим утешением, моей исповедью. В них ты говоришь со мной — через годы, через смерть, через всё, что нас разделило.

И я отвечаю тебе — этими письмами, которые никогда не будут отправлены. Потому что ты уже знаешь всё, что я хочу сказать. Потому что там, где ты сейчас, слова не нужны.

До встречи, Юра. Скоро уже. Скоро.

Твоя Тоня.

***

Последняя запись в тетради — без даты:

Когда-нибудь кто-нибудь найдёт эти письма и, может быть, опубликует их. Мне всё равно. Пусть люди знают, что была такая любовь — странная, несовершенная, изломанная — но настоящая. Пусть знают, что можно любить человека всю жизнь, даже если он далеко, даже если он с другой, даже если он умер.

Любовь не кончается. Она только меняет форму — как вода, которая становится льдом, потом паром, потом снова водой. Но она остаётся водой. И любовь остаётся любовью.

Юра знал это. Поэтому он и писал стихи.

А я — эти письма.