Лента контента

Эти письма нашли много лет спустя, в старом доме на окраине Парижа, в шкатулке красного дерева, принадлежавшей когда-то Антонине Александровне Живаго, в девичестве Громеко. Они так и не были отправлены — адресат давно покинул этот мир, а отправительница не имела сил ни уничтожить их, ни перечитать вновь.

Первое письмо датировано мартом 1923 года — тем временем, когда Тоня с детьми уже добралась до Парижа, а Юрий Андреевич ещё был жив, ещё ходил по московским улицам, ещё писал стихи, о которых она ничего не знала.

***

Юра!

Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо и хочу ли я, чтобы оно дошло. Здесь, в Париже, весна — такая странная, чужая, французская весна, с каштанами и запахом кофе на бульварах. А я всё думаю о нашей, московской, о том, как капало с крыш на Сивцевом Вражке, и как пахло талым снегом, и как ты возвращался из университета, и я слышала твои шаги ещё на лестнице.

Саша растёт. Он так похож на тебя, что иногда мне больно смотреть на него. Та же складка между бровей, когда он задумывается. Тот же наклон головы. Вчера он спросил меня: «Мама, а папа когда-нибудь приедет?» Я не знала, что ответить.

Что я могу сказать ему? Что его отец остался в другой стране, в другой жизни, с другой женщиной? Что между нами теперь граница, которую невозможно пересечь — не потому что не пускают, а потому что пересечь её означало бы признать, что всё, что было прежде, было неправдой?

Нет, Юра, я не могу этого сказать. Потому что это неправда. Всё было правдой — и наша любовь, и наш дом, и наши дети. Это тоже была правда. Просто у правды, оказывается, бывает много лиц.

***

Июль того же года.

Юра!

Сегодня я видела сон. Мы были в Варыкине — помнишь Варыкино? Стояла зима, и снег скрипел под ногами, и в доме топилась печь, и пахло смолой и хвоей. Ты сидел за столом и писал — как всегда, забыв обо всём на свете, — а я стояла у окна и смотрела, как падает снег.

И вдруг я поняла, что это и есть счастье. Не то, к чему мы стремились, не то, о чём мечтали — а вот это, простое: снег за окном, тепло печи, и ты — рядом.

Я проснулась в слезах. Здесь, в Париже, июль, и жара, и за окном шумит чужой город, и тебя нет. Тебя больше не будет никогда.

Прости меня, Юра. Я не знаю, за что прошу прощения — может быть, за то, что уехала. Может быть, за то, что не смогла удержать тебя. Может быть, за то, что любила тебя недостаточно сильно — или слишком сильно, так сильно, что задушила эту любовь.

А может быть, не надо прощения. Может быть, всё случилось так, как должно было случиться. Ты говорил когда-то, что жизнь — это не то, что мы планируем, а то, что происходит, пока мы строим планы. Вот она и произошла, наша жизнь. Порознь.

***

Сентябрь 1929 года.

Юра!

Я узнала о твоей смерти только вчера — через три месяца после того, как это случилось. Мне написала Марина, та женщина, с которой ты жил последние годы. Она написала, что ты умер в трамвае, от сердечного приступа, что тебе было всего сорок пять лет, что тебя похоронили на Ваганьковском кладбище.

Я читала это письмо и не могла плакать. Слёзы пришли потом — ночью, когда все уснули и я осталась одна. Тогда я плакала так, как не плакала никогда в жизни — не о том, что ты умер, а о том, что ты жил, и я не была рядом, и твоя рука не касалась моей руки, и твой голос не звучал в моих ушах.

Юра, Юра! Как же это несправедливо — что мы прожили врозь эти годы, которые могли бы прожить вместе! Как несправедливо, что революция, война, эмиграция — всё это встало между нами, и мы не смогли преодолеть! Или смогли бы — если бы захотели по-настоящему?

Я не знаю. Теперь уже не узнаю никогда.

Марина прислала мне твои стихи — те, что ты написал в последние годы. Я читала их всю ночь, и каждое слово было как удар в сердце. Потому что в этих стихах был ты — настоящий, тот, которого я любила, тот, кого, может быть, никогда не понимала до конца.

Вот это, например:

Свеча горела на столе,
Свеча горела...

Ты помнишь, как мы с тобой сидели при свечах в тот вечер, когда отключили электричество, и ты читал мне вслух, и тени плясали на стене, и мне казалось, что счастью не будет конца?

А вот это:

И дольше века длится день,
И не кончается объятье.

Это ведь о нас, Юра? О нас с тобой? Или о ней — о Ларе?

Я не ревную. Теперь уже не ревную. Теперь я понимаю то, чего не понимала тогда: что любовь — это не собственность, не право на человека. Любовь — это дар, который либо принимаешь, либо нет. Ты подарил мне свою любовь — а я, наверное, не смогла её принять целиком. Не хватило рук, не хватило сердца.

А может быть, ты просто был слишком велик для одной женщины. Может быть, тебе нужно было две — как две руки, две ноги, два глаза. Я была твоей правой рукой — надёжной, привычной, всегда рядом. А она — левой, той, которая пишет стихи и играет на рояле. Без обеих рук человек неполон.

***

Декабрь 1950 года.

Юра!

Мне сегодня шестьдесят лет. Больше, чем тебе было, когда ты умер. Странно думать, что я пережила тебя на двадцать с лишним лет, что я старше тебя теперь.

Саша — взрослый мужчина. Он инженер, живёт в Лионе, у него двое детей. Они говорят по-французски и почти не знают русского. Они никогда не увидят России, никогда не пройдут по тем улицам, по которым ходили мы с тобой. Для них Россия — это слово из бабушкиных рассказов, далёкая сказочная страна, которой больше нет.

А для меня Россия — это ты. Это снег на Арбате, это звон колоколов на Пасху, это запах пирогов из маминой кухни, это твой голос, читающий стихи. Россия — это всё, что я потеряла, и всё, что осталось со мной навсегда.

Я перечитываю твои стихи каждый день. Они стали моей молитвой, моим утешением, моей исповедью. В них ты говоришь со мной — через годы, через смерть, через всё, что нас разделило.

И я отвечаю тебе — этими письмами, которые никогда не будут отправлены. Потому что ты уже знаешь всё, что я хочу сказать. Потому что там, где ты сейчас, слова не нужны.

До встречи, Юра. Скоро уже. Скоро.

Твоя Тоня.

***

Последняя запись в тетради — без даты:

Когда-нибудь кто-нибудь найдёт эти письма и, может быть, опубликует их. Мне всё равно. Пусть люди знают, что была такая любовь — странная, несовершенная, изломанная — но настоящая. Пусть знают, что можно любить человека всю жизнь, даже если он далеко, даже если он с другой, даже если он умер.

Любовь не кончается. Она только меняет форму — как вода, которая становится льдом, потом паром, потом снова водой. Но она остаётся водой. И любовь остаётся любовью.

Юра знал это. Поэтому он и писал стихи.

А я — эти письма.