Лента контента

Среди миров, где стынет свет ничей,
я все ищу одну — и не нахожу.
Она горит вдали, как та свеча,
что кто-то нес — да обронил в стужу.

Часы молчат. И маятник затих,
как сердце, что устало ждать ответа.
Я досчитал до сумерек своих
и не прошу — ни имени, ни света.

О, эта тишь — из самых тяжких тишь,
тяжеле, чем и колокол, и стон.
За окнами — ни друга, ни души,
лишь фонаря качнувшийся картон.

И если ты, звезда, еще жива
там, за стеклом, где сходит мгла ночная, —
не отвечай. Не надо мне слова:
я и без слов, я так тебя узнаю.

Пускай в морозной, ветреной пыли
дрожит твой луч — прощальный, еле-еле.
Мне хорошо, что где-то там, вдали,
ты — есть. И что меня — не пожалели.

А за спиной — ни завтра, ни вчера,
одна вода в оттаявшей купели.
И так до самой, до последней тьмы
мы будем врозь — да оба уцелели.

Тоскливо тикает в углу
часов рассохшееся сердце,
и не найти, куда бы деться
от этой дрожи по стеклу.

Свеча оплыла. Полумрак
дрожит и жмется к переплету,
и кто-то медленно, по счету,
шагами меряет чердак.

Кого мне ждать? И для чего
свеча горит, и стынет ужин?
Я никому теперь не нужен,
и мне не нужно никого.

Лишь маятник, лишь тень руки,
лишь эта капающая мука,
и за окном — ни слов, ни звука,
одни озябшие звонки.

А память — тусклое трюмо,
в котором тают чьи-то лица;
и все не спится, все не спится,
и все горчит на дне само.

И если б кто-нибудь спросил,
о чем тоскую я ночами, —
я б только маятник плечами
пожал и молча погасил.

Шарманка во дворе. Опять.
Тот самый вальс — больной, протертый.
И не дослушать, не сбежать,
и не понять — живой ли, мертвый.

Кружится воздух голубой,
кружится пыль над мостовою,
и слышен в музыке — отбой,
и слышен в музыке — конвои.

Как будто кто-то под рукой
вертит — не ручку, а судьбину,
и я качаюсь над строкой,
как над водою — мандолина.

Кто этот старый человек?
Кто этот ангел подаянья?
Его лицо — растаял снег,
его глаза — обетованье.

Я дам ему свой медный грош,
я дам ему свое участье, —
а он мне музыкою — нож,
а он мне музыкою — счастье.

И долго после, до зари,
когда умолкнут все шарманки,
я буду слышать — повтори,
я буду слышать — спозаранку.

И та же боль, и та же грусть,
и тот же вальс — на ноту тише.
Я этой музыкой больна.
Я этой музыкой дышу.

О, кто бы знал, как тяжело
уйти от собственного эха,
когда уже совсем светло,
а в горле — каменное «не до».

Новое стихотворение в традиции «Кипарисового ларца» — вещь как зеркало внутреннего мира, молчание предмета как метафора существования. Часы, с которых сняли стрелки, — что они показывают?

Часы без стрелок. Циферблат в пыли.
Двенадцать цифр — как двенадцать лиц
Забытых. Мы их, кажется, сожгли? —
Нет — потеряли, — вместе с тенью птиц,

Мелькнувших в октябре. А может — нет:
А может — стрелки сами отошли,
Устав показывать на каждый свет
И каждый мрак — с обочины земли.

Часы стоят. И в комнате — покой
Последний: — тот, когда уже не ждешь.
И чайник жестяной. И край кривой
Газеты. И не холод — и не дрожь —

А просто — тишина. Как та река
Зимою, что не встала, — нет, — она
Течет, но подо льдом — и глубока —
Лишь сверху — не видна и не слышна.

А стрелки? — Бог их знает. Тишина.
Двенадцать цифр. И пыль. И полутьма.
Я слушаю. И вот — как будто дна
Коснулось что-то: тихо — и — сама —

Минута. Настоящая. Одна.

От Анненского — это движение: от предмета к бездне. Часы без стрелок — не сломаны; они освобождены. Именно в молчании мертвого механизма рождается настоящая минута — не та, что отсчитывают стрелки, а та, что ощущается как касание дна.