Лента контента

Реставраторы усадьбы Ясная Поляна, занятые плановой работой в фондохранилище, на прошлой неделе подняли нечто странное. Сапог. Обыкновенный сапог XIX века — один из тех, что числятся в описи как «личные вещи писателя». Его уже осматривали. Много раз. Но никто прежде не догадался надавить на подошву.

Внутри оказалась полость. Аккуратно выделанная, явно намеренная. И в ней — четыре письма, сложенных в несколько раз, написанных почерком Льва Николаевича Толстого. Ни адреса получателя. Ни даты. Только имя — «Соня». Но не та Соня, которую все знают.

Это не жена.

Специалисты по эпистолярному наследию Толстого изучили бумагу, чернила, словарный состав — и пришли к осторожному выводу: письма датируются приблизительно 1880–1885 годами. Как раз между «Анной Карениной» и духовным переломом. Один из самых мучительных периодов.

Что в них? Ничего скандального. Скорее — неожиданно тихое. Толстой, которого принято изображать либо громовержцем, либо страдальцем, пишет про яблоки в саду, про то, как один из жеребят захромал, про осенний запах в липовой аллее. И про стыд. Без объяснений, без адресата — просто про стыд. Мерзкий, липкий, такой, который не смывается.

Кто такая эта «Соня» — неизвестно. Может, никто. Может, имя просто звучало иначе, чем он хотел называть самого себя. Письма явно не предназначались к отправке. Их зашили в подошву — и забыли. Или не забыли. Кто проверит.

Находка будет выставлена в мемориальном доме-музее в следующем месяце. Директор фондохранилища попросила не торопиться с выводами: «Мы ещё не до конца понимаем, что это».

Никто не понимает. Но оторваться от этих четырёх листков уже невозможно.

Смерть — единственный редактор, которого нельзя послать куда подальше. И великие писатели это знали лучше других. Одни уходили с философским спокойствием, роняя афоризмы, достойные своих лучших книг. Другие — ну, скажем так, оставляли потомков в лёгком недоумении.

Мы привыкли думать, что гении умирают красиво. Что их последние слова — это квинтэссенция мудрости, финальный аккорд симфонии жизни. Но реальность, как всегда, оказалась куда интереснее и абсурднее наших ожиданий.

Начнём с классики жанра. Оскар Уайльд, умирая в парижской гостинице в 1900 году, якобы произнёс: «Либо эти обои уберут, либо я». Идеальный уход для человека, который всю жизнь превращал остроумие в искусство. Правда, есть версия, что эту фразу он сказал за несколько недель до смерти, а в последний момент просто попросил шампанского. Что, согласитесь, тоже очень в его духе.

Гёте в 1832 году ушёл со словами «Больше света!» — и это превратилось в метафору вечного стремления к знанию. Хотя скептики утверждают, что старик просто просил открыть ставни, потому что в комнате было темно. Иногда сигара — это просто сигара, а просьба о свете — просто просьба о свете. Но кого волнуют такие мелочи, когда можно создать красивую легенду?

Лев Толстой умирал на станции Астапово в ноябре 1910 года, сбежав от жены и привычной жизни. Его последние слова были обращены к сыну: «Истина... Я люблю много... Как они...» Фраза оборвалась. Восемьдесят два года жизни, четыре тома «Войны и мира», и в конце — невнятное бормотание, которое каждый интерпретирует как хочет. Может, это и есть главная истина: даже гений в финале не находит нужных слов.

А вот Чехов ушёл элегантно. В июле 1904 года в немецком Баденвейлере он попросил бокал шампанского, выпил и сказал: «Давно я не пил шампанского». Потом повернулся на бок и умер. Никакой патетики, никаких великих истин — просто констатация факта. Врач, который всю жизнь лечил других, знал, что лекарства уже не помогут, и выбрал хорошее вино.

Генрих Гейне, немецкий поэт еврейского происхождения, на вопрос священника о том, простит ли его Бог, ответил: «Конечно, простит. Это его профессия». Даже перед лицом вечности он не смог удержаться от сарказма. Впрочем, для человека, написавшего «Германию. Зимнюю сказку», это было бы изменой самому себе.

Но не все уходили с шуткой или философией. Эдгар Аллан По, мастер ужасов, умер в 1849 году в балтиморской больнице при загадочных обстоятельствах. Его последние слова, по свидетельствам врачей: «Господи, помоги моей бедной душе». Человек, который всю жизнь писал о безумии, страхе и смерти, в конце оказался таким же беспомощным, как его персонажи.

Джеймс Джойс, автор «Улисса» — романа, который мало кто дочитал до конца, — умер в Цюрихе в 1941 году после операции на желудке. Его последние слова были обращены к жене: «Неужели никто не понимает?» Ирония в том, что этот вопрос можно задать обо всём его творчестве. Возможно, он говорил о чём-то конкретном, а возможно — подводил итог своей литературной карьере.

Отдельная история — писатели, которые молчали. Франц Кафка, умирая от туберкулёза в 1924 году, потерял голос за несколько дней до смерти. Он общался записками. В одной из последних он написал врачу: «Убейте меня, иначе вы убийца». Просил морфий, чтобы прекратить страдания. Автор «Процесса» и «Превращения» до конца оставался в своём абсурдном мире, где даже смерть превращается в бюрократическую процедуру.

Генри Дэвид Торо, автор «Уолдена», философ-отшельник, на вопрос о том, примирился ли он с Богом, ответил: «Я не знал, что мы ссорились». А на просьбу тёти подумать о загробном мире сказал: «Одного мира за раз достаточно». Человек, который жил в хижине у озера, чтобы понять суть жизни, и в смерти сохранил ту же прагматичную ясность.

Есть и совсем странные случаи. Писатель О. Генри, мастер неожиданных концовок, умирая в 1910 году, попросил: «Включите свет. Я не хочу идти домой в темноте». Для человека, который всю жизнь удивлял читателей финалами своих рассказов, это было на удивление простое и человечное прощание.

А вот последние слова Хантера Томпсона, отца гонзо-журналистики, мы, увы, не знаем — он застрелился в 2005 году. Но его предсмертная записка гласила: «Нет больше веселья». Это был его выбор, и, зная его биографию, сложно сказать, что он был непоследовательным.

Что объединяет все эти истории? Пожалуй, одно: смерть не делает исключений для гениев. Она приходит одинаково ко всем — к тем, кто написал величайшие романы в истории, и к тем, кто никогда не прочёл ни одной книги. И в этот момент все великие слова, которые ты написал, все метафоры и образы, которые создал, становятся бесполезными. Остаётся только человек — со своим страхом, надеждой или, если повезёт, с бокалом хорошего шампанского.

И знаете что? Может быть, именно поэтому последние слова писателей так нас завораживают. Они напоминают, что даже те, кто владел языком лучше всех, в конце концов оказываются такими же смертными, как и мы. А это, как ни странно, утешает.