Лента контента

Смерть — единственный редактор, которого нельзя послать куда подальше. И великие писатели это знали лучше других. Одни уходили с философским спокойствием, роняя афоризмы, достойные своих лучших книг. Другие — ну, скажем так, оставляли потомков в лёгком недоумении.

Мы привыкли думать, что гении умирают красиво. Что их последние слова — это квинтэссенция мудрости, финальный аккорд симфонии жизни. Но реальность, как всегда, оказалась куда интереснее и абсурднее наших ожиданий.

Начнём с классики жанра. Оскар Уайльд, умирая в парижской гостинице в 1900 году, якобы произнёс: «Либо эти обои уберут, либо я». Идеальный уход для человека, который всю жизнь превращал остроумие в искусство. Правда, есть версия, что эту фразу он сказал за несколько недель до смерти, а в последний момент просто попросил шампанского. Что, согласитесь, тоже очень в его духе.

Гёте в 1832 году ушёл со словами «Больше света!» — и это превратилось в метафору вечного стремления к знанию. Хотя скептики утверждают, что старик просто просил открыть ставни, потому что в комнате было темно. Иногда сигара — это просто сигара, а просьба о свете — просто просьба о свете. Но кого волнуют такие мелочи, когда можно создать красивую легенду?

Лев Толстой умирал на станции Астапово в ноябре 1910 года, сбежав от жены и привычной жизни. Его последние слова были обращены к сыну: «Истина... Я люблю много... Как они...» Фраза оборвалась. Восемьдесят два года жизни, четыре тома «Войны и мира», и в конце — невнятное бормотание, которое каждый интерпретирует как хочет. Может, это и есть главная истина: даже гений в финале не находит нужных слов.

А вот Чехов ушёл элегантно. В июле 1904 года в немецком Баденвейлере он попросил бокал шампанского, выпил и сказал: «Давно я не пил шампанского». Потом повернулся на бок и умер. Никакой патетики, никаких великих истин — просто констатация факта. Врач, который всю жизнь лечил других, знал, что лекарства уже не помогут, и выбрал хорошее вино.

Генрих Гейне, немецкий поэт еврейского происхождения, на вопрос священника о том, простит ли его Бог, ответил: «Конечно, простит. Это его профессия». Даже перед лицом вечности он не смог удержаться от сарказма. Впрочем, для человека, написавшего «Германию. Зимнюю сказку», это было бы изменой самому себе.

Но не все уходили с шуткой или философией. Эдгар Аллан По, мастер ужасов, умер в 1849 году в балтиморской больнице при загадочных обстоятельствах. Его последние слова, по свидетельствам врачей: «Господи, помоги моей бедной душе». Человек, который всю жизнь писал о безумии, страхе и смерти, в конце оказался таким же беспомощным, как его персонажи.

Джеймс Джойс, автор «Улисса» — романа, который мало кто дочитал до конца, — умер в Цюрихе в 1941 году после операции на желудке. Его последние слова были обращены к жене: «Неужели никто не понимает?» Ирония в том, что этот вопрос можно задать обо всём его творчестве. Возможно, он говорил о чём-то конкретном, а возможно — подводил итог своей литературной карьере.

Отдельная история — писатели, которые молчали. Франц Кафка, умирая от туберкулёза в 1924 году, потерял голос за несколько дней до смерти. Он общался записками. В одной из последних он написал врачу: «Убейте меня, иначе вы убийца». Просил морфий, чтобы прекратить страдания. Автор «Процесса» и «Превращения» до конца оставался в своём абсурдном мире, где даже смерть превращается в бюрократическую процедуру.

Генри Дэвид Торо, автор «Уолдена», философ-отшельник, на вопрос о том, примирился ли он с Богом, ответил: «Я не знал, что мы ссорились». А на просьбу тёти подумать о загробном мире сказал: «Одного мира за раз достаточно». Человек, который жил в хижине у озера, чтобы понять суть жизни, и в смерти сохранил ту же прагматичную ясность.

Есть и совсем странные случаи. Писатель О. Генри, мастер неожиданных концовок, умирая в 1910 году, попросил: «Включите свет. Я не хочу идти домой в темноте». Для человека, который всю жизнь удивлял читателей финалами своих рассказов, это было на удивление простое и человечное прощание.

А вот последние слова Хантера Томпсона, отца гонзо-журналистики, мы, увы, не знаем — он застрелился в 2005 году. Но его предсмертная записка гласила: «Нет больше веселья». Это был его выбор, и, зная его биографию, сложно сказать, что он был непоследовательным.

Что объединяет все эти истории? Пожалуй, одно: смерть не делает исключений для гениев. Она приходит одинаково ко всем — к тем, кто написал величайшие романы в истории, и к тем, кто никогда не прочёл ни одной книги. И в этот момент все великие слова, которые ты написал, все метафоры и образы, которые создал, становятся бесполезными. Остаётся только человек — со своим страхом, надеждой или, если повезёт, с бокалом хорошего шампанского.

И знаете что? Может быть, именно поэтому последние слова писателей так нас завораживают. Они напоминают, что даже те, кто владел языком лучше всех, в конце концов оказываются такими же смертными, как и мы. А это, как ни странно, утешает.

Мы привыкли думать о великих писателях как о светочах человечества, носителях вечных истин и хранителях морали. Ха! Если бы вы оказались за одним столом с Достоевским, Толстым или Хемингуэем, вы бы сбежали через пятнадцать минут. Потому что большинство литературных гениев были теми ещё засранцами — невыносимыми в быту, токсичными в отношениях и абсолютно уверенными в собственной исключительности.

Давайте честно поговорим о тёмной стороне литературного Олимпа. О том, как великие мастера слова делали жизнь окружающих невыносимой, и почему мы всё равно читаем их книги.

Начнём с нашего родного Фёдора Михайловича Достоевского. Да-да, того самого, который написал про страдания униженных и оскорблённых. Знаете, чем он занимался, когда не писал о человеческой душе? Проигрывал в рулетку последние деньги семьи. Его жена Анна Григорьевна вела дневник, и там — настоящий хоррор. Достоевский мог проиграть её обручальное кольцо, потом рыдать, каяться, клясться завязать — и на следующий день снова бежать в казино. Он закладывал её пальто в разгар зимы. Её пальто, Карл! При этом постоянно читал ей нотации о морали и христианском смирении.

Лев Толстой — отдельная песня. Граф, проповедовавший опрощение и любовь к ближнему, превратил жизнь своей жены Софьи Андреевны в ад. Она родила ему тринадцать детей, переписала «Войну и мир» от руки восемь раз (представьте — от руки!), а он в ответ что? Заставлял её читать свои дневники, где подробно описывал свои добрачные похождения и сравнивал её с бывшими любовницами. Потом, на старости лет, решил отречься от авторских прав и оставить семью без копейки. Софья Андреевна буквально сходила с ума, а Толстой смотрел на это с олимпийским спокойствием мудреца.

Переместимся на Запад. Эрнест Хемингуэй — икона мужественности, охотник, рыбак, боксёр. А ещё — патологический нарцисс и алкоголик, который методично уничтожал всех, кто его любил. Четыре брака, и каждый заканчивался одинаково: Хемингуэй находил новую женщину, унижал старую и искренне не понимал, почему все вокруг такие обидчивые. Своего друга Фицджеральда он публично высмеивал за размер его достоинства (да, прямо в мемуарах написал). Сына называл трусом и неудачником. Но зато какие рассказы писал, правда?

А вот вам Чарльз Диккенс — певец семейных ценностей, защитник бедных детей, автор рождественских историй. В реальности — тиран, который выгнал жену после двадцати двух лет брака и десяти детей ради молоденькой актрисы. А чтобы оправдаться перед обществом, публично обвинил супругу в психическом расстройстве и плохом материнстве. Опубликовал это в газете. Своей же газете, которую сам и редактировал. Изящно, не находите?

Отдельного упоминания заслуживает Владимир Набоков. Утончённый стилист, гениальный прозаик — и сноб космического масштаба. Он не просто не любил других писателей, он их презирал с какой-то патологической страстью. Достоевского называл посредственностью. Фолкнера — «кукурузным початком». Хемингуэя — писателем для мальчиков. При этом требовал от мира безоговорочного признания собственного гения и смертельно обижался на любую критику.

Джеймс Джойс, создатель «Улисса», был настолько невыносим, что даже его покровители — а без покровителей он бы умер с голоду — периодически хотели его придушить. Он десятилетиями жил за чужой счёт, при этом тратил деньги на дорогие рестораны и оперу, постоянно жаловался, что его недостаточно ценят, и требовал, чтобы весь мир вращался вокруг его творчества. Его жена Нора однажды швырнула рукопись в огонь. Можно понять.

Может показаться, что это проблема исключительно мужчин. Ничего подобного. Айн Рэнд, философ объективизма и автор культовых романов, создала вокруг себя секту почитателей и методично их третировала. Она спала с молодым учеником на глазах у мужа (которого заставила с этим «рационально» согласиться), а потом выбросила любовника из своей жизни, когда он посмел увлечься ровесницей. И всё это — под соусом интеллектуального превосходства и философских принципов.

Патриция Хайсмит, создательница гениального социопата Рипли, сама была не подарок. Антисемитка, расистка, алкоголичка, которая предпочитала общество улиток собственным любовницам. Да, улиток — она возила их с собой в путешествия. Людей она откровенно ненавидела, о чём честно писала в дневниках.

Так в чём же дело? Почему гении так часто оказываются невыносимыми людьми? Возможно, та же сверхчувствительность, которая позволяет им видеть мир глубже других, делает их невыносимыми в повседневности. Возможно, постоянное погружение в собственные миры атрофирует способность к эмпатии. А может, талант просто не имеет никакого отношения к порядочности, и мы зря ищем в гениях моральные ориентиры.

Главный урок здесь простой: отделяйте автора от текста. Читайте Достоевского, но не давайте ему денег в долг. Восхищайтесь Толстым, но не выходите за него замуж. Цитируйте Хемингуэя, но не пейте с ним виски. Великая литература создаётся людьми — а люди бывают дрянью. И это, как ни странно, делает их книги ещё честнее.