Поздняя станция

Прошло, если не ошибаюсь, года три после той осенней поездки, когда я в последний раз стоял у могилы Самсона Вырина. Служебные дела опять занесли меня на ту же дорогу. Я не без волнения велел ямщику сворачивать к знакомой станции, хотя и уверял себя, что еду туда из одного любопытства, столь естественного для всякого праздного путешественника.

Станцию я едва узнал. На месте старого домика стоял новый, крашеный, с голубыми ставнями; в сенях пахло дегтем и свежими яблоками. Вместо слепого старика меня встретила полная хозяйка в ситцевом платке и мальчик лет двенадцати, бойкий и курносый. Я спросил, не осталось ли здесь кого из прежних жильцов.

— Из прежних? — переспросила хозяйка. — Да кто ж их теперь вспомнит. Разве что могилка за церковью, вон та, где барыня каждый год служит панихиду.
— Какая барыня?
— А та самая, что когда-то отсюда сбежала. Теперь приезжает в карете, с детками, тихая такая.
Я попросил чаю и, пока ставили самовар, расспросил подробнее.

Оказалось, что Дуня приезжает обыкновенно в конце августа, стоит в деревне день или два и непременно ходит на кладбище одна. Муж ее, штаб-ротмистр в отставке, умер минувшей зимой; старший сын определен в корпус, две девочки воспитываются дома. «Добрая барыня, — прибавила хозяйка, — никого не обижает, вдовам подает». Я слушал и невольно вспоминал того бедного смотрителя, который не дожил до этого позднего раскаяния.

К вечеру пошел мелкий дождь. Я все-таки отправился к церкви. На погосте было пусто; только у ограды, под раскисшей рябиной, стояла закрытая коляска. Я подошел ближе и увидел женщину в темной вуали. Она стояла на коленях у известного мне холмика и шептала слова, которых я не мог расслышать.

Шагнув, я нечаянно задел ветку. Женщина обернулась; даже сквозь вуаль я узнал ее черты, постаревшие, но все еще прекрасные.
— Вы... — сказала она и умолкла.
— Мы когда-то виделись на этой станции, — ответил я. — Простите, что нарушил вашу молитву.
Она поднялась, опираясь на крест, и тихо спросила:
— Он много говорил обо мне... перед смертью?
Я не решился на правду, которая была бы жестока, и сказал:
— Он любил вас до последнего дня.

Дуня закрыла лицо руками и долго плакала без рыданий, как плачут люди, привыкшие сдерживаться. Потом она сказала:
— Я все думаю: если бы я тогда вернулась хоть на неделю... хоть на один день... может быть, он жил бы дольше.
— Мы все умны после несчастья, — заметил я. — Но прошлое не слушается.
— А я все равно буду приезжать, пока жива.
В этих простых словах было больше покаяния, нежели в иных длинных проповедях.

Мы пошли к станции вместе. У крыльца ее ждали две девочки; младшая держала в руках букет полевых цветов и спросила: «Мама, это дедушка?» Дуня кивнула на могилу и, поцеловав ребенка, велела положить цветы утром. Я откланялся. Она протянула мне руку и сказала:
— Благодарю вас за то, что вы помните.
Я ответил, что память бывает последним долгом, который нам легко исполнять и трудно заслужить.

На другой день, уезжая, я опять взглянул на кладбищенский холм. Дождь кончился; над мокрыми крестами стоял прозрачный пар, и солнце, пробившись сквозь тучи, золотило траву. Я вспомнил рассказ старого ямщика, слезы бедного смотрителя, нынешнюю вуаль Дуни и подумал, что судьба любит запоздалые встречи. И на сей раз я дал мальчишке пятак уже не из щедрости, а из тихой признательности к человеческому сердцу, которое поздно, но все-таки умеет возвращаться.