Лента контента

Восемьдесят девять лет назад в Ленинграде родился человек, который напишет роман — и будет ждать два десятилетия, пока его прочитают на родине. Это не метафора. Буквально: «Пушкинский дом» был готов в 1971 году, а в СССР вышел лишь в 1987-м. Автора зовут Андрей Битов. Имя знакомое — если вы, конечно, из тех, кто читает что-то кроме новостной ленты.

Тишина. Нет, не та тишина, которая бывает после скандала. Другая — когда кричать некому, да и незачем.

Андрей Георгиевич Битов родился 27 мая 1937 года в семье ленинградского архитектора. Пережил блокаду — ему было четыре года. Как это повлияло на него, он никогда не объяснял внятно; да и зачем объяснять то, для чего в языке нет нужных слов. После войны — учёба, Горный институт. Не литературный факультет, заметьте, а горный. Геология. Пласты. Залежи. Если вдуматься, это многое объясняет в его прозе: он всегда копал вниз, под поверхность, под смысл, под то, что принято называть «текстом».

Писать начал в конце 1950-х. Ранние рассказы — «Бабушкина пиала», «Сад» — это ещё советский молодой прозаик, умный и чуткий, но без ощущения, что перед тобой что-то по-настоящему особенное. Потом что-то в нём щёлкнуло. Или сломалось — смотря как смотреть. Или, наоборот, наконец встало на место.

«Пушкинский дом» — вот где всё сошлось разом. Роман писался с 1964 по 1971 год; семь лет работы, несколько переписанных концовок, три поколения одной семьи в одном тексте. Главный герой — Лёва Одоевцев, ленинградский интеллигент, существо сугубо советское и при этом намертво застрявшее в XIX веке, как муха в янтаре. Его дед, Дмитрий Одоевцев, — старый аристократ духа, которого советская власть сначала сломала, потом отпустила, потом снова запутала до такой степени, что он сам перестал понимать, где был честен, а где нет. Отец — фигура смутная, почти туманная. Три поколения, и каждое несёт в себе что-то невысказанное, как занозу под кожей.

Роман устроен дерзко. Нагло, если совсем честно. Битов встраивает в текст псевдонаучные сноски, приложения, «альтернативные» концовки глав — показывает черновик вместе с чистовиком, как будто забыл убрать строительные леса. Советский читатель 1971 года видел подобное в первый раз в жизни. Собственно, именно поэтому никакой советский читатель в 1971 году роман и не увидел.

Цензура сказала нет.

На Западе — да. В 1978 году «Пушкинский дом» вышел в американском издательстве Ardis, которое специализировалось ровно на том, что советские издательства не печатали. Соседи по каталогу — Набоков, Булгаков, Мандельштам. Неплохая компания для человека, которого у себя дома всё ещё считали «способным, но умеренным».

Умеренным он не был никогда. В 1979 году Битов стал одним из создателей альманаха «Метрополь» — неподцензурного, с Аксёновым, Вознесенским, Ахмадулиной. Советские власти отреагировали предсказуемо: Аксёнов был вынужден эмигрировать. Битов остался. Как именно он это провернул, оставшись при этом собой, — вопрос, который биографы так и не решили окончательно. Ну и ладно. Некоторые вопросы ценнее ответов.

Был ещё «Кавказский пленник» — цикл прозы о Грузии и Армении. Битов ездил туда иначе, чем советские очеркисты: не фиксировал достижения, не восхищался природой по разнарядке. Он вглядывался — с тем мерзким любопытством под рёбрами, который бывает, когда понимаешь, что не понимаешь ничего. В «Уроках Армении» (1969) есть фраза, которую хочется выучить наизусть: «Я понял, что моя культура — это то немногое, что у меня есть, и именно поэтому я её не знаю». Вот и вся биография советского интеллигента в одном предложении.

Что отличало его от современников? Да многое. Но главное — Битов не писал «про что», он писал «как». Это звучит как банальный комплимент любому стилисту; в его случае это суть. «Пушкинский дом» — не просто роман о распаде советской интеллигенции, хотя и об этом тоже. Это роман о том, как вообще возможно что-то написать, когда тебе мешает вся предыдущая русская литература. Пушкин стоит над каждой страницей, как богатый родственник, с которым невозможно находиться в одной комнате — слишком много значит, слишком давит.

Он дожил до 2018 года. Умер 3 декабря, в Москве, в возрасте 81 года. Успел увидеть перестройку и распад СССР. Успел купить «Пушкинский дом» в обычном книжном магазине — что само по себе было маленьким триумфом. Успел стать президентом Русского ПЕН-центра и оставаться им много лет. Получил кучу премий; кажется, они его не особенно занимали — не потому что был выше этого, а просто потому что думал о другом.

Восемьдесят девять лет — дата не круглая, но и не повод проходить мимо. Битов из тех, о ком говорить можно в любой день: не потому что он канонизирован и увековечен в школьных программах (хотя это так), а потому что «Пушкинский дом» читается сегодня с тем же лёгким головокружением, что и сорок лет назад. Как будто текст чуть умнее тебя. Как будто он это знает — и не торопится объяснять.

Прочитайте. Серьёзно.

Есть писатели, которых делает великими время. Есть те, кого — скандал. Андрея Битова сделала великим советская цензура. Не намеренно, конечно. Просто когда роман двадцать лет пролежал в столе, а потом вышел в Америке раньше, чем в Москве, — это уже не биография, а литературный детектив с привкусом холодной войны.

Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят девять. Битов умер в 2018-м, успев увидеть, как «Пушкинский дом» стал канонической книгой — той, которую изучают студенты-филологи с видом людей, грызущих гранит науки. Впрочем, он бы, наверное, ухмыльнулся. Любил такие парадоксы.

Родился в Ленинграде в 1937 году — в год Большого террора, что придавало биографии некий мрачный символизм; впрочем, сам Битов на этом не акцентировал. Учился на геолога в Горном институте, потом бросил — и занялся литературой профессионально. Оказалось, что умение читать пласты земной коры пригодилось при чтении пластов человеческой памяти. Метафора дешёвая. Зато точная.

Молчание.

Именно оно стало главным инструментом Битова — молчание о том, что нельзя было сказать вслух. «Пушкинский дом» он писал с 1964 по 1971 год, целых семь лет, и это был роман о советской интеллигенции, которая застряла между официальным нарративом и внутренней честностью — как муха в янтаре, красиво и безвыходно. Герой, Лёва Одоевцев, — не борец и не конформист. Просто человек с дедом-аристократом, с любимой женщиной, с несколькими несчастными романами и с острым, почти физическим ощущением собственной фальши. Советские издательства такое не печатали. Принципиально.

Что делаешь с романом, который не возьмёт ни одно издательство? По-разному. Одни запивают горе. Другие — перепрятывают рукопись. Битов сделал второе: «Пушкинский дом» расходился в самиздате, читался на кухнях, передавался из рук в руки с оглядкой. В 1978 году американский Ardis выпустил книгу в Энн-Арборе — на русском языке, для русских, которые жили не в СССР. Дома роман появился в 1987-м, в разгар гласности, когда уже можно было. Двадцать лет — от первого черновика до советского читателя. Это не промедление, это мариновка.

В 1979-м Битов влез в историю с «Метрополем». Самиздатовский альманах, двадцать три автора — Аксёнов, Вознесенский, Высоцкий, Битов. Идея была простая и самоубийственная одновременно: опубликовать то, что не пустила цензура, при этом не уехать и не сесть. Советский Союз отреагировал предсказуемо. Организаторов исключили из Союза писателей, давили, выдавливали. Аксёнов уехал. Битов — остался. Это потребовало особого сорта мужества: не героического, громкого, а тихого, изматывающего, того, что не попадает в легенды.

«Пушкинский дом» — это не просто роман, это роман о романах. Битов встраивает в текст комментарии, послесловия, авторские отступления — и читатель никогда не уверен, где заканчивается история и начинается её анализ, написанный тем же автором. Постмодернизм? Да, если угодно. Но русский постмодернизм имеет специфический привкус: он не игривый, как у Барта или Борхеса, — меланхоличный, тяжёлый, с кислинкой вины. Лёва Одоевцев несёт в себе весь груз русской культуры — Пушкин, Блок, Достоевский — и этот груз его не возвышает, а придавливает к полу. Культура как тюрьма, в которой интеллигент сидит добровольно и с удовольствием жалуется на условия содержания. Узнаваемо? Ещё бы.

«Пленник Кавказа» — совсем другая история. Короче, легче, с иронией такого качества, что режет незаметно — пока не потечёт. Битов отправляет героя на Кавказ; это одновременно путешествие в пространстве, оммаж Лермонтову с Пушкиным и при этом совершенно живая вещь, не музейная. Там есть сцены, которые смешны и страшны в одном флаконе, и это, пожалуй, самое сложное в литературе — когда не понимаешь, плакать или смеяться, и оба варианта одинаково уместны. Кавказ у Битова — не экзотика и не открытка. Это зеркало, в которое русский интеллигент смотрит и видит что-то неудобное.

Писал медленно. Принципиально. В эпоху, когда советские писатели выдавали по роману в год — планы, обязательства, квоты, Союз писателей, — он мог работать над одной вещью годами. «Аптекарский остров», первый сборник рассказов, вышел в 1963 году. Дальше — не торопясь. Не потому что лень, а потому что иначе нечестно.

Его часто называют первым русским постмодернистом. Наверное, справедливо. Но этот ярлык — как красивая рамка на портрете: сама по себе ничего не говорит о том, что внутри. Внутри у Битова — очень конкретный, очень петербургский способ смотреть на мир: с иронией, с тоской, с ощущением, что всё уже было сказано до тебя — Пушкиным, Гоголем, Достоевским, — и твоя задача теперь сказать это снова, но честнее. Наследник Достоевского? Скорее — его ироничный племянник, который читал Набокова и не притворяется, что нет.

Влияние Битова на следующее поколение — это отдельная тема, которую принято описывать академическими терминами, что сразу убивает всё живое. Скажу проще: он показал, что можно писать умную, сложную, формально изощрённую прозу на русском языке — и при этом оставаться живым человеком, а не машиной по производству смыслов. Пелевин, Сорокин, Улицкая — это, конечно, другие писатели, другие голоса. Но то, что русская проза 90-х умела работать с собственной традицией иронично и без пиетета, — в этом есть и его заслуга.

Он дожил до восьмидесяти одного. Видел, как «Пушкинский дом» стал классикой; видел, как молодые писатели цитируют его, иногда не зная, что цитируют. Это, наверное, и есть настоящая слава — когда тебя переваривают настолько полно, что забывают авторство.

Восемьдесят девять лет. Дата красивая. Но важнее другое: Битов написал роман, который пролежал в столе двадцать лет — и всё равно выжил. В эпоху, когда контент производится и забывается со скоростью новостной ленты, это звучит почти неприлично. Как упрёк. Или как совет. Иногда стоит писать в стол. Хорошие вещи подождут.