Лента контента

Жёлтый Kia Rio. Номер У487ОР. Три ночи — ну, 3:07, если быть точным, потому что Азамат вообще любит на часы смотреть, когда заказ принимает. Привычка такая. Одна из тех дурацких привычек, которые не дают окончательно спятить, когда ты вот уже шестнадцать часов за рулём и Москва за стеклом размазалась в один бесконечный поток огней.

Заказ: «Мутабор» — Чертаново. Триста сорок рублей. Одна пассажирка.

Она вылетела из-за угла как подброшенная. Вся в блёстках — на щеках, в волосах, на плечах, везде эти проклятые блёстки. Короткая куртка, каблуки, телефон в руке. Тап-тап по окну — Азамат разблокировал.

Привет! Вы Азамат?

Он кивнул.

Настя. Двадцать три года, плюс-минус; Азамат никогда возраст не помнил, но приложение знает, приложение знает всё остальное. Настя из клуба в Чертаново в три ночи — это определённого сорта девица. Весёлая, опьяневшая, вроде безопасная.

Плюхнулась на заднее место. Запахло чем-то сладким — не совсем духами, скорее коктейлем. Может быть, и духами, откуда ему знать. Азамат поехал.

Miyagi из динамика. «Minor». Азамат слушал его три смены подряд, просто потому что Spotify подкинул трек, а пересключать лень было. Музыка как пульс — ровная, чуть слышная.

Азамат, а вы верите в привидения?

Взгляд в зеркало. Рефлекс: пассажир говорит — водитель смотрит.

Настя справа. Улыбается. Блёстки на её лице ловят свет и подмигивают.

Слева от неё сидит мужчина.

Азамат закрыл глаза. Потом открыл. Медленно. Как люди, которые не верят собственным глазам и дают себе секунду пересобрать картинку.

Мужчина.

Не парень Насти, не друг, не попутчик, которого он пропустил. В приложении — одна пассажирка. Он видел, как она садилась. Одна. Дверь раз — одна, дверь два — одна.

В зеркале — двое.

Мужик сидит как каменный. Тёмное пальто или куртка, хрен его поймёшь. Лицо не разглядеть — огни мелькают, тени скачут. Но силуэт четкий. Плечи, голова, руки на коленях.

Азамат обернулся.

Пусто.

Только Настя справа, жует в телефон, блёстки мерцают. Левое место — пусто. Никаких вмятин, ни запаха, ничего. Просто сиденье.

Развернулся обратно. Руки на руле. Всё нормально. Совершенно нормально. Шестнадцать часов за рулём, энергетик кончился два часа назад, глаза как песок, мозг варит через раз — конечно, приморочилось.

Глянул в зеркало.

Двое.

Он там же. Не шевелится. Фонарь проехал — на миг высветил лицо. Обычное лицо. Сорок, может, сорок пять лет. Скулы, щетина, залысины, ничего демонического, просто чувак на задних местах, которого нет.

Азамат сглотнул. В горле щёлк.

Азамат, вы чего молчите?

Настя полезла между сиденьями. Дыхнула сладким. Глаза у неё хорошие — мутные от алкоголя, но весёлые, без дна.

Дорога, — сказал Азамат. Вышло нормально. Сам удивился.

А, ну да. — Откинулась. — Слушайте, Miyagi вообще огонь. Прям люблю его.

Азамат не ответил. Смотрел в зеркало.

Парень повернул голову. Медленно — как поворачивают люди, которые точно знают, что на них смотрят, и которым это нравится. Посмотрел прямо на Азамата.

И приложил палец к губам.

Тишина. Ну, на самом деле нет — Miyagi играет, мотор гудит, Настя в телефон что-то бормочет, шины шуршат по мокрому асфальту — но внутри, в голове, тишина. Та самая, когда мозг вырубает лишнее и оставляет только одну мысль.

Он видит, что я его вижу.

Он это знает.

И просит молчать.

Азамат взгляд в сторону. На дорогу. Третье кольцо, почти пусто — редкие фуры, такси, какой-то одинокий автобус. Разметка мелькает. Навигатор: «Через четыреста метров направо». Как всегда. Совсем как всегда. Кроме.

Он не поднимал глаз целую минуту. Потом ещё. Считал столбы. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять.

На двадцать шестом поднял.

Парень наклонился к Насте. Вплотную — если б он был настоящим (а он не настоящий, он не может быть), то её ухо. Что-то говорит. Или делает вид. Губы движутся, звука нет.

Настя вздрогнула.

Ой. — Потёрла ухо. — Продуло, что ли. Азамат, у вас кондей работает?

Выключен.

Странно. Холодом как-то потянуло.

Обхватила себя. Поёжилась. Посмотрела влево — туда, где в зеркале сидел парень — и ничего не увидела. Пожала плечами.

Азамат вцепился в руль. Костяшки побелели. Под рёбрами, там, где обычно ничего нет, шевелилось что-то мерзкое, холодное, скользкое. Не страх. Страх — это когда тебе понятно, чего бояться. А это хуже. Это когда ты точно знаешь, что мир устроен совсем не так, как думал, и ты ничего с этим не сможешь сделать, и даже рассказать не можешь, потому что парень в зеркале просил молчать.

Молчи.

Навигатор: «Поверните направо».

Азамат повернул. Варшавское шоссе. Чертаново через семь минут. Семь минут — это просто. Две песни Miyagi. Четыреста двадцать секунд.

Начал считать.

На сто тридцатой Настя сказала:

А знаете, я в клубе с подругой поссорилась. Ну, из-за парня. Его Дима зовут. Звали.

Звали?

Азамат не хотел спрашивать. Вырвалось.

Ну. — Пауза. — Он умер. Месяц назад. На МКАДе, авария. Фура, лобовое. Мгновенно, сказали.

Азамат поднял глаза к зеркалу.

Парень смотрит на Настю. Не на Азамата — на неё. И выражение его лица... Азамат не мог его описать. Не грусть, не злость, не тоска. Что-то между. Что-то, для чего у живых нет слова.

Мы встречались, — продолжила Настя. Голос стал тише, трезвее. — Полгода. Ну, типа встречались. Он говорил, что любит, а я... Не знаю. Не успела разобраться.

Парень поднял руку. Медленно. Протянул к Настиному плечу.

Азамат дёрнулся. Чуть не вывернул руль.

Эй! — Настя схватилась за ручку. — Вы чего?

Кошка, — сказал Азамат. — На дорогу выбежала.

Не выбежала. Ничего не выбегало. Дорога пустая, мокрая, как спина какой-то гады.

Он снова посмотрел в зеркало.

Рука парня лежит на Настином плече. Лежит — и Настя не чувствует. Или чувствует, но не так. Она зябко передёрнулась, натянула куртку плотнее.

Холодноватто у вас, правда. Азамат.

Четыре минуты. Навигатор считает как метроном.

Подруга говорит, это знак, — сказала Настя. — Что я в «Мутабор» пришла. Мы туда с ним ходили. С Димой. Последний раз — за два дня до... ну. И вот сегодня она меня потащила, типа, хватит горевать. А я стою на танцполе, и мне кажется... — Осеклась.

Что?

Что он рядом.

Парень убрал руку. Сидит ровно. Снова посмотрел на Азамата.

На этот раз он не приложил палец к губам. Он кивнул. Один раз. Медленно.

Спасибо.

Азамат понял это так же ясно, как если б парень произнёс слово вслух. Спасибо, что везёшь её. Спасибо, что молчишь. Спасибо, что не кричишь, не тормозишь, не пугаешь девочку, которая и так.

«Вы прибыли в точку назначения».

Азамат остановился. Панелька, двор, детская площадка, фонарь. Обычное Чертаново. Обычная ночь. Обычные триста сорок рублей.

Настя открыла дверь.

Спасибо, Азамат. Пять звёзд.

Она вышла. Каблуки цокнули по асфальту. Блёстки вспыхнули под фонарём и погасли.

Азамат посмотрел в зеркало.

Пусто.

Он выдохнул. Долго, как из проколотого мячика. Руки дрожат. Убрал их с руля, положил на колени. Сидит.

Телефон булькнул. Новый заказ.

Азамат к экрану тянется — и стоп.

На задних местах, там, где сидел парень, лежит чёрный шарф. Мужской, шерстяной, свёрнут аккуратно, как специально положили.

Азамат знал точно: когда Настя садилась, шарфа не было. Он всегда сиденье проверял после каждого пассажира. Привычка. Одна из тех бессмысленных привычек.

Взял шарф. Пахнет чем-то — не парфюмом, не потом, не машиной. Холодом пахнет. Если у холода бывает запах.

Miyagi допел «Minor». Колонка замолчала.

Азамат убрал шарф в бардачок, принял заказ и тронулся.

Рейтинг: 4.93.

Вадим работал в ночном такси три года. Не ради романтики — к чёрту романтику. Ради денег. После полуночи поездки стоили вдвое, конкурентов было вдвое меньше. Просто. Жена ушла два года назад. Забрала сына. Мать лежит в больнице с сердцем, которое барахлит как неправильно работающий мотор. Долги растут — просто растут, день за днём, неумолимо, как ржавчина.

Та ночь — четверг, начало февраля, первая половина ночи — началась как обычно. Забрал под Курским вокзал женщину в двенадцать сорок, та молчала дорогу до Новослободской, картой расплатилась и уехала. Потом — ничего. Часа два кружил по центру, паркировался у какой-то обочины, голову откинул, слушал, как гудит двигатель холостого хода.

Приложение пиликнуло. Заказ. Адрес подачи — перекрёсток Пречистенки и Мансуровского (Вадим его помнил туманно, как помнят неважные места). Адрес назначения в заказе не был указан. Только комментарий: «Я скажу, куда ехать».

Принял.

На перекрёстке стояло пусто. Фонарь над тротуаром мигал оранжевым — размеренно, вот-вот-вот, как живой пульс. Под ним человек. Среднего роста, тёмное пальто длинное, до колен. Волосы короткие, с сединой, живые. Лицо... обычное. Ровно то, что забудешь через минуту после встречи. Из тех лиц, которые не описать — разве что «среднее».

Мужчина сел на заднее сиденье. Холод вошёл вместе с ним — или Вадиму показалось. Салон будто охладел.

— Добрый вечер, Вадим.

В зеркале отражение. Мужчина спокойно сидит, руки на коленях. Вадим в приложении указал только инициал С., не полное имя. Откуда этот человек знает его имя? Знает как-то слишком... знакомо. Как будто они много лет знаются.

— Вечер. Куда?

— Прямо. Потом я подсказу.

Вадим тронулся. Мансуровский переулок оказался пустым — ни одной машины, ни одного человека, только снег на тротуарах лежал ровный, нетронутый, будто здесь совсем не ходили. Дни три, может быть.

— Вы давно за рулём? — спросил пассажир.

— Три года. Почему?

— Нет. Вопрос был про жизнь. Давно ли вы за рулём — своей жизни, Вадим? Кто поворачивает, когда нужно повернуть? Вы или... кто-то другой?

Вадим что-то хотел ответить — шутку, обычный отпор. Но в голосе мужчины было нечто странное. Не угроза. Не бред. Просто уверенность, спокойная и тяжёлая, как мокрое пальто.

— Налево, — сказал пассажир.

Вадим повернул. Улица узкая, которую он не помнил. Странно — центр Москвы он знал назубок, каждый переулок. Но эта улица... Фонари здесь горели иначе: жёлтый, масляный свет. Дома стояли плотно, стена к стене, окна все тёмные, слепые.

— У вашей матери третья палата, кардиология, — сказал пассажир ровным голосом. — Операция стоит ровно девятьсот тысяч. На вашем счету сорок две.

Руки на руле вспотели. Вадим открыл рот, потом закрыл.

— Откуда вы...

— Направо.

Вадим повернул. Не потому что хотел — просто рука сама покорилась. Нога на педали газа тоже. Он стоял в стороне, наблюдал, как его руки управляют машиной.

Широкая улица. Не знакомая. По обеим сторонам деревья — старые, корявые, без снега, хотя везде вокруг сугробы. В свете фар на асфальте — бумажник. Толстый. Как пачка денег, завёрнутая в кожу.

— Остановитесь.

Вадим остановил машину. Смотрит на бумажник через стекло, как на чужую вещь.

— Возьмите его.

— Это чужой.

— Здесь девятьсот тысяч. Наличными. Без документов. Ни камер тут, ни людей, никто ничего не узнает. Никто. Никогда.

Девятьсот. Операция. Мать проживёт.

Вадим открыл дверь. Вышел. Поднял бумажник — действительно тяжёлый. Открыл внутри: пачки пятитысячных, ровные, перевязанные резинками, как в банке.

Сел обратно. Руки дрожали, не могли остановиться.

— Едьте прямо, — сказал пассажир. Голос чуть теплее стал, едва заметно.

Вадим посмотрел на счётчик такси. Не тикал как обычно. Цифры шли в обратную сторону: 9997... 9996... 9995...

— Это что считает?

Пассажир молчал.

* * *

Минут пять они ехали без слов. Улица была бесконечная и прямая, как тетива. Фонари мелькали — раз, раз, раз — гипнотически. Вадима клонило в сон. Веки становились тяжёлыми, чугунными.

— Направо.

Вадим повернул. Впереди аптека с зелёным крестом горит, и под ней стоит мальчик. Лет десяти, куртка расстёгнута, холодно ему. Русые волосы, нос характерный, кроссовки в грязи. Как...

Вадим нажал на тормоз, резко, рывком.

Нет. Это не Миша. Миша живёт в Туле с матерью (его бывшей женой, не ходи туда мыслями). Но сходство... почти до боли.

— Это не ваш сын, — спокойно сказал пассажир, читая мысли, да и только. — Но если вы продолжите по этому маршруту до конца, Миша вернётся. Суд пересмотрит. Бывшая жена согласится.

— Откуда вы про Мишу знаете?

— Я знаю про каждого, кто садится ко мне.

— Это моя машина.

Молчание. Долгое. Счётчик тикал: 9847... 9846... 9845...

— Раньше была, — ответил пассажир.

Туман загустел. Улицы вообще не существовали — Вадим знал наверняка, хотя и не помнил, откуда это знает. Номера домов повторялись: 13, 13, 13, одна за другой. Окна тёмные, но за некоторыми шевелились силуэты — неподвижные как манекены, но все они смотрели на машину. Все наблюдали, как такси проезжает.

Меж домами в подворотне кот — огромный, чёрный, с жёлтыми глазами. Сидел на мусорном баке и смотрел вслед, медленно, лениво поворачивая голову.

— Третий поворот, — сказал пассажир. — Последний.

— Что будет после?

— Вы приедете туда, куда хотите. Деньги есть. Сын рядом. Работа, которая не разъедает вас изнутри каждую ночь. Всё, что полагается. Всё, что отняли.

— А я что отдам?

— Ничего. Просто поверните и ехайте.

Вадим посмотрел в зеркало. Пассажир сидит неподвижно, руки на коленях. Лицо всё то же — приятное, обычное, которое не удержать в памяти. Но глаза... Не цвет — серые, обычные. Но в них что-то есть. Как если б посмотреть в колодец и вдруг понять: колодец смотрит в тебя.

— Поворачивайте, — сказал пассажир. Голос не изменился, но звучал иначе. Не просьба — приказ. Как будто Вадим уже повернул, и остаётся только машину подогнать к реальности.

Вадим посмотрел на счётчик. 0013.

Посмотрел на дорогу. Туман впереди расступился, и в щели видна обычная улица — московская, знакомая. Реклама на доме, жёлтый свет в окнах. Маяковская. Вадим знал эту улицу с детства.

Но она была слева.

А справа — куда тянул пассажир — тёмный переулок. Узкий, без фонарей. Асфальт блестел чёрный, как мокрая кожа.

— Просто повернёте, Вадим. Короткий путь.

Вадим повернул руль. Влево. На Маяковскую. В свет, в знакомое, в живое.

Сзади звук. Не крик, не стон. Сухой щелчок, как если книгу толстую захлопнуть. Вадим обернулся.

Сиденье позади пусто. Но на нём — бумажник. Тот самый, толстый, тяжёлый. Вадим притормозил, потянулся назад, открыл.

Внутри листочки бумаги, нарезанные под размер купюр. На каждом одно и то же слово, написано от руки, мелким почерком:

«Скоро.»

Вадим выбросил бумажник в окно. На ходу. Просто бросил, и он упал на асфальт, развалился.

Счётчик показывал ноль. Приложение: поездка завершена. Оценка пассажира пять звёзд. Комментарий: «Хороший водитель. Вернусь».

Вадим выключил приложение. Выключил двигатель. Сидел на Маяковской, под фонарём, и слушал, как в груди что-то дёргалось, как рыба на крючке.

Он больше не работал по ночам. Завязал с ночным такси, переходил на день, хотя деньги худше. Но каждый раз, когда проезжал перекрёсток Пречистенки и Мансуровского — краем глаза видел: под моргающим фонарём стоит кто-то. Ждёт. Улыбается тем лицом, которое не запомнить.

А счётчик в припаркованной, выключенной машине иногда мигал сам. Просто так, без причины. Всегда одно число: 0013.