Лента контента

Глава первая, в которой автор, живя в покое, не находит оного

Минуло пять лет и шесть месяцев с тех пор, как я возвратился на родину из страны Гуигнгнмов, ежели считать со дня моего высадки у Лисмана в Ирландии; и всё это время я провёл в непрестанной борьбе между желанием совершенно избегать общества людей и необходимостью терпеть оное ради пропитания семейства моего. Жена моя, Мэри Бёртон, женщина разумная для особы своего пола и происхождения, не оставляла попыток образовать моё возвращение к нравам человеческим; она поставила в конюшне у меня под окном двух гнедых кобылиц смирного нрава, чьё ржание поутру несколько облегчало тяжесть пробуждения среди йеху.

В моём кабинете, куда не допускались без особого приглашения ни слуги, ни домочадцы, я занимался приведением в порядок записок о четырёх путешествиях, уже известных читателю. Не без горечи перечитывал я описания народов, коих мне случилось наблюдать, и всякий раз убеждался, что ни один из этих народов — будь то лилипуты с их нелепыми претензиями на великость, или бробдингнэгцы с их здравым, но несколько грубоватым разумом, или мудрецы Лапуты с их бесполезными умствованиями — не являет столь полного собрания пороков, как просвещённая Европа, о превосходстве коей так любят рассуждать наши государственные мужи и профессора университетов.

Глава вторая, в которой является учёный гость с занятным предложением

Был вторник, день сырой и неприятный, когда слуга доложил мне о прибытии некоего джентльмена, назвавшегося членом Королевского Общества по изучению наук и географических открытий. Я долго отказывался принять его, справедливо полагая, что всякий, именующий себя учёным, несёт в себе наибольшую долю человеческой глупости, облечённой в форму систематического заблуждения. Однако посетитель мой оказался настойчив и передал через слугу записку, содержавшую несколько латинских фраз в таком беспорядке, что я немедленно усмотрел в авторе их человека, не вполне понимающего, что он пишет, — что возбудило во мне любопытство, ибо такие люди бывают занятнее прочих именно непредсказуемостью своих суждений.

— Имею честь представиться: доктор Нобдс Уэйзли, профессор натуральной философии и корреспондент нашего достопочтенного Общества, — сказал вошедший.

Он был невысок, суетлив и сжимал под мышкой кожаный портфель такого размера, что мне подумалось: не живёт ли в нём какое-нибудь существо, подобное тем, с какими мне доводилось встречаться в прежних странствиях.

— Чем обязан, доктор? — произнёс я, не предлагая ему сесть, поскольку запах человеческого тела сильнее ощущается, когда гость пребывает в праздности.

— Наше Общество, — начал он, раскрывая портфель и извлекая из него бумаги, — занято грандиознейшим предприятием нашего времени. Мы намерены составить полный каталог народов мира, их нравов, предрассудков, суеверий и установлений — с тем чтобы просвещённый читатель мог убедиться в превосходстве Англии над прочими нациями. Записки ваши о путешествиях снискали исключительное внимание учёного мира.

— Позвольте, — перебил я его, — вы сказали: убедиться в превосходстве Англии?

— Именно так, — подтвердил он с видом человека, произносящего нечто само собою разумеющееся.

— В таком случае ваш каталог с самого начала обречён на ошибку, — сказал я, — поскольку строится не на честном наблюдении, а на заранее принятом заключении. Это всё равно что нанять портного, который до снятия мерок уже знает, что костюм придётся по фигуре.

Доктор Уэйзли поморщился с видом человека, которому наступили на мозоль, но успевшего за годы академической службы выучиться скрывать боль под маской вежливости.

— Вы, однако ж, мистер Гулливер, видели народы, о коих наша наука не имеет никаких сведений. Нам известно, что вы посещали земли столь необычайные, что само описание их кажется читателю вымыслом...

— Именно так читатели и думают, — согласился я. — И весьма жаль, что они ошибаются.

— Мы хотим предложить вам пятое путешествие, — произнёс он наконец, несколько понизив голос. — Наши корреспонденты в Южных морях доносят о существовании острова, жители коего, по некоторым сведениям, достигли совершенства в одном из семи искусств, а именно — в искусстве молчания. Они будто бы вовсе не говорят, а потому лишены, как утверждается, всех связанных с речью пороков: лжи, лести, клеветы, пустой болтовни, демагогии и парламентских прений.

Глава третья, в которой автор принимает решение и описывает его последствия для семейства

Признаюсь, что это сообщение произвело на меня впечатление, которого я не ожидал от себя после пяти лет жизни в покое. Народ, который не говорит! Народ, у которого нет политиков и адвокатов именно потому, что нет слов для того, чтобы облечь глупость в форму мудрости! Это казалось мне предприятием, достойным серьёзного изучения — хотя и небезопасным: ибо всякий раз, когда я думал, что нашёл где-нибудь в мире разум или добродетель, выяснялось впоследствии, что ошибался.

Тем не менее я согласился. Согласился, быть может, потому, что жизнь подле семейства своего, как бы хорошо ни обращались со мной домочадцы, неизбежно погружала меня в ту среду, бежать от которой я давно уже не имел сил, однако терпеть которую не мог без внутреннего содрогания. Согласился, быть может, и потому, что нечто в природе моей по-прежнему толкало меня в море — как толкает оно и по сей день многих несчастных, находящих в движении то облегчение, которого не умеют дать ни философия, ни религия, ни добрая кружка эля.

Жена моя, Мэри, когда я сообщил ей о своём намерении, приняла его с покорностью, которую я не мог разобрать — была ли то истинная кротость или же тайное облегчение, что человек, привыкший обедать в конюшне и разговаривать с лошадьми, наконец освободит дом. Дети мои были заняты своими делами; сын изучал право, что в моих глазах было делом совершенно бесполезным, поскольку закон в Англии, как я убедился, служит преимущественно тому, чтобы правым казался богатый, а не тот, на чьей стороне справедливость.

Глава четвёртая, в которой автор выходит в море и предаётся размышлениям

Через три недели я взошёл на борт брига «Справедливость» — название, которое я, по обыкновению своему, счёл добрым предзнаменованием именно потому, что названия судов, как правило, не имеют с судьбой их пассажиров ровно никакой связи. Капитан, человек немолодой и молчаливый, что я почёл достоинством, провёл меня в мою каюту и сообщил, что к острову мы доберёмся, ежели ветра будут благоприятны, через три месяца плавания, а ежели нет — то несколько дольше. Это была единственная фраза, которую он произнёс за весь вечер, что немедленно вызвало во мне к нему искреннее расположение.

Стоя на корме в час отплытия и наблюдая, как берег Англии медленно тонет в вечерней дымке, я думал о том, каков будет народ, к которому я держу путь. Мне виделись существа, живущие в полном безмолвии, понимающие друг друга без слов — как понимают друг друга гуигнгнмы, чей язык исчерпывает себя самим положением вещей и не нуждается в украшениях, умолчаниях и лжи. Может статься, думал я, что именно здесь, на этом безымянном острове в Южном море, я найду то, чего тщетно искал всю жизнь, путешествуя по четырём частям света: существо, похожее на человека, но свободное от его пороков.

Однако уже на третий день плавания меня постигло разочарование — впрочем, не того рода, какого я ожидал. Команда брига, состоявшая из двадцати четырёх человек разных наций, обнаружила такое полное собрание всех известных мне человеческих пороков, что я начал подозревать: доктор Уэйзли специально подобрал этих людей, дабы дать мне тему для нравственных размышлений в пути. Здесь были пьянство и воровство, ложь и лесть, трусость и хвастовство — и всё это сосуществовало в удивительной гармонии, какой не встретишь, пожалуй, ни в одном учёном трактате о природе человека.

Я рассуждал про себя, что ежели жители острова Молчания действительно лишены дара речи, то первый же вопрос, который следует им задать, состоит в следующем: счастливее ли они оттого, что не могут выразить своего несчастья? Ибо, как мне кажется, большая часть того, что люди именуют счастьем, есть не что иное, как умение облечь своё горе в слова столь красивые, что горе перестаёт казаться горем, — какое умение, будучи единственным поистине человеческим искусством, вместе с тем является и источником наибольшего числа заблуждений.

Но морское путешествие и последующие мои приключения на острове, жители коего оказались совсем не теми, за кого их принимало учёное Общество, я опишу в следующих главах — ежели Провидение дарует мне здоровье, а терпение читателя не иссякнет прежде того.

Написано мной в Редриффе в октябре месяце, года Господня одна тысяча семьсот двадцать восьмого.
Лемюэль Гулливер, хирург.