Лента контента

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. «Великий Гэтсби». 1925 год. Роман — короткий, около сорока семи тысяч слов. Жанр: модернизм с привкусом светской хроники и запахом горечи, которую поначалу принимаешь за аромат духов.

Начну честно: я перечитал эту книгу трижды. Первый раз — в двадцать лет, с ощущением, что это про красивую жизнь богатых людей, джаз и вечеринки. Второй — в тридцать, и что-то уже начало резать, но я не сразу понял что. Третий — совсем недавно, и вот тут стало по-настоящему больно. Не так, как больно от плохой книги. По-другому. Как бывает, когда понимаешь что-то важное слишком поздно — и некому даже сказать об этом.

Джей Гэтсби — богач с туманным прошлым, хозяин особняка на Лонг-Айленде, устроитель вечеринок, на которые съезжаются сотни людей, ни один из которых его не приглашал. Все пьют его шампанское. Никто не знает, кто он на самом деле. Домыслы расходятся кругами — убийца, шпион, племянник кайзера, принц неизвестной крови. А он стоит на причале и смотрит на зеленый огонек на другом берегу бухты. Стоит. Каждую ночь. Годами. Это, если коротко, вся история. Дальше — детали, а детали здесь убивают.

Что Фицджеральд умеет лучше большинства — так это плотность при минимальном объеме. Роман читается за два вечера, но каждая страница несет груз, несоразмерный своему размеру; это как маленькая шкатулка, в которую кто-то умудрился запихнуть орган из собора. Рассказчик Ник Каррауэй — сосед Гэтсби, человек довольно-таки средний (он сам это признает — один из редких случаев, когда нарратор не льстит себе) — описывает все это великолепие с фирменной смесью восторга и брезгливости. Знакомое ощущение, если хоть раз оказывался на вечеринке, где всем весело — и непонятно почему именно тебе так неловко, будто ты пришел не туда и не в тех ботинках.

Символика. Тут Фицджеральд работает почти бесстыдно хорошо. Белые платья Дэйзи — не деталь туалета, а знак пустоты, которую белый цвет прячет лучше любого другого. Долина пепла — промышленная свалка между особняками богачей и Нью-Йорком — нависает над романом как прогноз погоды, который все игнорируют, пока не начнется гроза. Выцветший рекламный щит с глазами доктора Эклберга смотрит на все происходящее с холодным безразличием — будто бог, которому давно все равно. Не тонко. Открыто. И все равно работает — мерзкий холодок под ребрами гарантирован.

Персонажи — история отдельная, и не вся она радостная. Дэйзи Бьюкенен, ради которой все затевалось, — с определенного момента начинает раздражать так сильно, что хочется перелистнуть страницу. Она легкомысленна, малодушна, говорит голосом «полным денег» — это буквально авторская ремарка, одна из лучших метафор в прозе двадцатого века, да. Но при этом — скучноватая. Том Бьюкенен, ее муж, расист и хам, зато последовательный; с ним хотя бы понятно. А Джордан Бэйкер — наверное, самый живой из второстепенных персонажей — появляется и бесследно пропадает, словно автор и сам не решил, зачем она здесь. Ей бы отдельный роман. Не дали.

Главный вопрос, который роман так и не закрывает прямо: кто такой Гэтсби — человек или идея? Есть версия, что он намеренно полый. Не персонаж — воплощение американской мечты в ее самом наивном и самом опасном изводе; идеи о том, что прошлое переписывается деньгами, что любовь можно заморозить и разморозить через пять лет как будто ничего не было. Эта версия все объясняет и все прощает роману. Есть другая — что Фицджеральд просто не справился с главным героем, что за блестящим фасадом — авторская неуверенность: он сам хотел бы быть Гэтсби и одновременно ненавидел себя за это желание. Обе версии правдоподобны. Это не недостаток — это и есть признак настоящей литературы.

Слабые стороны. О них нечестно молчать. Расизм Тома описан точно — но будто со стороны, как смешная причуда богатея, а не как системная вещь, которая буквально и формировала ту Америку. Женских персонажей мало, и все они — жертвы или предметы желания, зачастую одновременно. Поправку на 1925 год надо делать, конечно, — но ощущение, что что-то важное осталось за кадром, растворилось в красоте описаний.

Финал — знаменитый, цитируемый, растащенный на сотни мотивирующих плакатов в интернете. «Так мы и гребем — лодки против течения, и нас все время несет назад, в прошлое». Хорошо? Очень. Слишком. Слишком округло, слишком мелодично. Реальная жизнь так не заканчивается — она просто прекращается, без метафор и без коды. Иногда финал Фицджеральда ощущается как чуть более красивая упаковка там, где должна была остаться сырая рана.

Кому читать — без оговорок: тем, кто хоть раз придумал себе человека и влюбился в придуманное, а не в настоящее. Тем, кто знает, что такое — хотеть чего-то так сильно, что само желание становится важнее объекта. Тем, кто интересуется 1920-ми, джазом, сухим законом и американским расслоением — роман здесь безупречный документ. Кому НЕ читать: тем, кто ждет действия (его мало), тем, кому нужен герой, которому можно сочувствовать (Гэтсби вызывает завороженность, не тепло), тем, кому нужен хоть какой-то свет в конце — здесь его нет. Только красота. И холод.

**Оценка: 8,5 из 10.** За что минус полтора? За Дэйзи, которая так и не стала живым человеком. За Джордан, брошенную на полпути. За финал, чуть-чуть слишком хорошо упакованный. За что все-таки 8,5, а не меньше? За зеленый огонек. За долину пепла. За голос, полный денег. За то, что книга 1925 года все еще читается как письмо, написанное вчера — и адресованное лично тебе.

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита». Написан в 1930-е, опубликован посмертно — в журнале «Москва», 1966–1967 гг. Жанр: мистическая сатира с философским подтекстом. Около 400 страниц в стандартном издании.

Есть книги, про которые знаешь все, не читая. Кот Бегемот, бал Сатаны, «рукописи не горят» — эту фразу повторяют даже те, кто добрался максимум до пятой главы. «Мастер и Маргарита» давно стала иконой, брендом, обязательным пунктом в списке «настоящего интеллигентного человека». А это, честно говоря, самая опасная вещь, которая может случиться с книгой.

Иконам не нужно быть прочитанными. Им нужно висеть на стене.

Булгаков писал этот текст больше десяти лет. Переделывал, жег рукописи, начинал заново. Умер в 1940-м, не доведя работу до конца. Жена его, Елена Сергеевна, годами собирала варианты текста по крупицам, добивалась публикации, пробивала цензуру. Роман вышел через двадцать шесть лет после смерти автора — да и то в усеченном виде, с купюрами. Держите это в голове, читая: перед вами текст, который сам автор не считал завершенным. Черновик, возведенный в ранг шедевра. Что само по себе — отдельная история.

О чем роман? Вопрос с подвохом. Формально — о визите дьявола в советскую Москву тридцатых. Воланд со своей развеселой свитой устраивает в городе хаос, разоблачает жадность и трусость граждан, проводит грандиозный бал. Параллельно идет история Мастера — писателя, сочинившего роман о Понтии Пилате, и его возлюбленной Маргариты, готовой на все ради любимого. А еще — сами главы про Пилата, разворачивающиеся как отдельная книга внутри книги. Три сюжета, три разных интонации; первые пятьдесят страниц — легкое замешательство. Потом привыкаешь. Потом втягиваешься.

**Что здесь по-настоящему хорошо.** Москва тридцатых. Коммунальные квартиры, очереди, литературные объединения с дурацкими советскими аббревиатурами, страх в глазах людей, которые изо всех сил делают вид, что ничего не боятся. Это написано с такой точностью, что читаешь — и понимаешь: человек не сочинял. Он записывал. Берлиоз и Бездомный на Патриарших прудах — не аллегории, не символы; живые люди со всеми советскими рефлексами. Сатира здесь злая. Не та добродушная, которая щекочет и не оставляет следов. Настоящая — с зубами и прицелом.

Воланд. Булгаков не стал лепить из него картонного злодея с зловещим смехом. Его дьявол — усталый, ироничный, почти меланхоличный. Он не искушает людей; он просто дает им возможность показать, чем они на самом деле являются. Зеркало, которое не льстит — вот что такое Воланд. В этом самая сильная идея книги: зло не приходит снаружи. Оно уже внутри — нужно только создать условия. И язык: Булгаков один из немногих русских прозаиков, у кого юмор и трагедия сидят в одном предложении и не мешают друг другу. «Аннушка уже разлила масло» — пять слов, а за ними — целый механизм судьбы.

**Что не так — и это важно.** История Мастера и Маргариты — та самая, которая вынесена в название — оказывается самой слабой частью. Маргарита существует исключительно ради любви к Мастеру. Умна, смела, решительна — и все это ради мужчины, который большую часть книги сидит в психиатрической больнице и унывает. Для романа, написанного человеком, пережившим три брака и несколько творческих катастроф, это упрощение. Мягко говоря.

Мастер как персонаж — тоже проблема. Чувствуется, что Булгаков вложил в него много личного: непризнанный гений, затравленный системой. Сочувствие понятно. Но он пассивен, его с нами почти нет — появляется, рассказывает о себе, исчезает. Иерусалимские главы делят читателей пополам. Одни считают их лучшим, что есть в романе. Другие — честно говоря, тормозом. Булгаков там пишет иначе: медленнее, торжественнее, с другим ритмом. Пилат получился живым и неоднозначным; Иешуа — скорее идея, чем человек. Красиво, но тяжело; именно здесь добрая половина читателей откладывает книгу «на потом». Навсегда.

**Кому читать — и кому нет.** Читать стоит тем, кому интересна советская эпоха — не через учебник истории, а через живую ткань прозы. Москва Булгакова запоминается лучше любого документального свидетельства. Еще — любителям нелинейных историй, где несколько линий переплетаются не ради трюка, а потому что иначе нельзя. Не стоит читать тем, кто ждет классической мистики с ужасами: Воланд здесь никого особо не пугает. И тем, кто хочет роман о страсти: здесь скорее о преданности, и это разные вещи.

Одно предупреждение. Если берете книгу потому что «надо» — лучше подождите. Булгаков чувствуется иначе, когда сам однажды столкнулся с Берлиозом в реальной жизни. Или с системой, которая требует подписать то, что подписывать нельзя.

**Вердикт.** «Мастер и Маргарита» — неровная, местами перегруженная, не вполне завершенная книга. И при этом — одна из немногих русских книг двадцатого века, которая остается живой. Не потому что ее включили в школьную программу. А потому что Булгаков писал ее в стол, зная, что при его жизни она не выйдет. Это чувствуется — в каждом абзаце есть ощущение человека, которому нечего терять и поэтому незачем врать.

**Оценка: 8 из 10.** Минус два — за неравномерность. Московские главы блестят; история Мастера и Маргариты держится на обаянии, а не на силе. Но восемь — это честно. Книга, которую стоит прочитать хотя бы однажды. Желательно — без ожиданий.

**Лев Толстой «Анна Каренина»**
Год: 1877 | Жанр: реалистический роман | Объем: ~800–1000 страниц

Есть книги, которые все знают. Вернее — знают, что надо знать. «Анна Каренина» из таких. Спросите любого: читал? «Ну... в общем, да. Там женщина под поезд». Все. Вот и весь Толстой в народном пересказе. Человек говорит это без стыда, потому что так говорят все вокруг, никто не проверяет — и страшный суд за непрочтение, похоже, не предусмотрен.

Несправедливо. Хотя — понятно.

Роман начинается с одной из самых цитируемых фраз в истории литературы. Ту самую, про счастливые и несчастливые семьи, знают даже люди, которые никогда не открывали книгу. Это, кстати, проблема: когда фраза становится общим местом, оригинал перестает существовать для читателя. Он уже «знает» Толстого. Зачем читать? А дальше этой фразы начинается что-то совершенно не то, чего ждешь от «романа про измену».

Анна Каренина — заглавная героиня, замужняя светская красавица, влюбившаяся в офицера Вронского. История ее страсти и гибели занимает, наверное, треть текста. Остальное — Константин Левин. Его поиски смысла. Его косьба с крестьянами в поле. Его неловкое, почти неприличное в своей искренности признание в любви к Кити. Его разговор с умирающим братом — одна из сильнейших сцен в русской прозе вообще, написанная так тихо, так без надрыва, что пробирает именно этой тишиной. Два совершенно разных романа под одной обложкой, и Толстой не объяснял зачем. Взял и написал. Живите.

И вот здесь самое интересное.

Читатель ждет страсти, измены, трагедии. Это все есть. Вронский красив, Анна горит изнутри каким-то нехорошим огнем, светское общество шипит по углам и делает вид, что не смотрит, хотя смотрит только на это. Но Толстой постоянно уводит камеру в сторону — как режиссер, которому надоело снимать главную звезду. Вдруг — сцена скачек. Потом долгие главы про земское самоуправление и сельское хозяйство. Потом Левин выкашивает поле вместе с мужиками и испытывает что-то похожее на просветление прямо посреди рабочего дня. И это — не скучно. Это лучшая часть книги. Хотя продраться через нее с первого раза — задача не для тех, кто привык к быстрому темпу.

Стиль Толстого — отдельный разговор. Предложения у него длинные, как Волга. Иногда — два абзаца одно предложение, с кучей придаточных, вводных оборотов, уточнений, снова уточнений. Читаешь, теряешь нить, возвращаешься, снова теряешь. Зато внутри этих конструкций — точность хирургическая, почти неприличная. Толстой видит человека насквозь. Не характер — именно механизм. Почему Анна лжет себе о причинах своих поступков. Почему Каренин не умеет злиться по-человечески, только по протоколу. Почему Левин везде чувствует себя лишним, кроме как в поле. Это не психология из учебника — это живое, неудобное, обидно узнаваемое.

Персонажи. Анна — не жертва и не злодейка. Она делает выборы. Плохие, осознанные, один за другим. Вронский — честный, красивый, не очень умный человек, который искренне любит Анну именно так, как умеет — и именно поэтому все идет не туда. Каренин, которого принято презирать как сухого бюрократа, — в момент настоящего кризиса вдруг проявляет такое великодушие, что становится стыдно за все свои быстрые суждения о нем. Толстой любит такие перевертыши. Сначала кажется одно. Потом оказывается другое. Потом снова переворачивается.

Теперь честно о слабых местах.

Роман тяжел физически. Отступления про земства, агрономию, философские монологи Левина на двадцать страниц, подробнейший быт дворянской среды — для современного читателя, привыкшего к темпу, это испытание. Не пытка — именно испытание. Выдержать можно, но надо настраиваться. Первые сто страниц особенно медленные; судя по всему, именно здесь большинство и кладут книгу на полку, так и не добравшись до того, ради чего стоило терпеть.

Финал не дает катарсиса. Толстой не утешает, не морализирует — хотя сам в жизни был горячим любителем поучить ближнего. Роман просто заканчивается. С Левиным что-то происходит под вечерним небом. Что именно — каждый читает по-своему. Это либо раздражает, либо оказывается главным, что остается после книги. Третьего варианта, кажется, нет.

Кому читать? Тем, кто готов к медленному, серьезному чтению без гарантий быстрой отдачи. Тем, кому интересны люди — почему делают то, что делают, и понимают ли сами зачем. Тем, кто хочет понять, откуда берется «русская литература» как явление, — вот откуда. Примерно отсюда.

Кому не читать. Тем, кто ждет быстрого сюжета. Тем, кто хочет простую историю про любовь и измену, желательно с понятным финалом. Тем, кого раздражает, когда автор посреди драмы уходит описывать сельскохозяйственные реформы на сорок страниц. Таким людям будет плохо. Не стоит мучить ни себя, ни Толстого.

Что остается после прочтения — не сюжет. Сюжет забывается относительно быстро. Остается ощущение, что кто-то очень умный и очень внимательный смотрел на тебя сквозь текст — и знал про тебя что-то, чего ты сам не знаешь. Это неудобное ощущение. Хорошее.

**Оценка: 9/10.** Минус один балл — за земские выборы. Их можно было вдвое сократить, и роман бы не пострадал. Но Толстой не спрашивал нашего мнения. И в этом тоже есть что-то величественное.