Лента контента

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые изучают. А есть «Дом листьев» Марка Данилевски — его скорее переживают. Или, если не повезёт, не заканчивают вовсе.

Вышел он в 2000 году. Данилевски писал его несколько лет, передавая главы по электронной почте случайным людям — в интернете, который тогда ещё пах новизной и казался чем-то вроде прилавка с диковинами. Люди пересылали страницы друг другу, как контрабанду. Потом он нашёл издателя, Pantheon Books, который взялся за это с явным азартом и напечатал книгу именно так, как задумал автор. Вот это и важно. Потому что задумал он кое-что странное.

Стоп. Прежде чем объяснять, о чём книга, нужно объяснить, как она выглядит. Потому что иначе не поймёшь ничего.

«Дом листьев» — это академическое исследование несуществующего документального фильма, написанное слепым стариком по имени Зампано (который мёртв, когда история начинается), найденное молодым татуировщиком Джонни Труэнтом, который добавляет к тексту свои сноски — и постепенно сходит с ума прямо у тебя на глазах; а вся эта конструкция ещё и снабжена примечаниями издателей, несколькими приложениями, стихами и страницами, где текст расположен в форме спирали, или вверх ногами, или в виде маленького прямоугольника в центре пустого листа. Слово «дом» напечатано синим. Везде — синим. В каждом предложении. Это не просто дизайн. Это — что-то другое, хотя объяснить точнее сложно даже после прочтения.

Ладно. Собственно, сюжет. Семья Нэвидсонов переехала в дом в Вирджинии — красивый, на лугу, всё чинно. Уилл, фотограф, развесил камеры по всему дому. И вдруг оказывается, что внутри дом на несколько сантиметров больше, чем снаружи. Потом — намного больше. Потом в стене появляется дверь, ведущая в коридор, которого раньше не было. Коридор уходит вглубь — очень вглубь — в темноту, которая не просто тёмная. Она живая. Туда отправляются исследователи. Некоторые возвращаются. Некоторые — не очень.

Звучит как банальный хоррор? Нет, совсем нет. Данилевски не описывает монстра — он описывает ужас в чистом виде, без оболочки. В коридорах дома нет ничего, что можно потрогать или увидеть. Есть только пространство, которое не подчиняется физике, и звук — низкий рокот, который слышишь откуда-то из-за страниц, и ты не уверен: это в книге или это твой холодильник? Твой вентилятор? Соседи снизу?

(Проверяешь холодильник. Нет, это в книге. Вроде бы.)

Говорить о «Доме листьев» как о романе — примерно то же самое, что говорить о фуге Баха как о «просто музыке». Технически верно; по существу — мимо. Данилевски выстроил систему, в которой форма и содержание срослись намертво. Академический текст Зампано анализирует фильм о доме, который буквально поглощает людей. Сноски Джонни превращаются в его собственную историю распада — нервный срыв, наркотики, девушки, которые приходят и уходят, параноя, нарастающая медленно, как плесень за обоями. Всё это вместе создаёт эффект, который литературоведы потом долго пытались назвать правильным словом. Остановились на «нарративном лабиринте». Пресно, но точно.

Самое честное, что можно сказать читателю, который ещё не открывал эту книгу: первые сто страниц — ад. Сухой академический текст, сноски на несуществующих авторов (Данилевски написал около шестисот фиктивных цитат; некоторые так убедительны, что читатели гуглили источники — и не находили, естественно), игра с шрифтами, пустые страницы. Многие бросают. Понять их нетрудно — раздражение абсолютно законное. Но те, кто продирается через первую сотню страниц, рассказывают одно и то же: в какой-то момент что-то щёлкает, и ты понимаешь правила игры; и тогда это становится одним из самых напряжённых читательских опытов, на который ты когда-либо соглашался добровольно.

Страх.

Не тот киношный, который живёт полтора часа и исчезает с титрами под попкорном. Долгий, въедливый, тихий — тот, что остаётся ночью, когда гасишь свет. Несколько читателей на форумах описывали одно и то же: начинаешь замечать размеры комнат. Измеряешь шагами. Считаешь. «Да нет, тут всё нормально» — и сам понимаешь, что это немного смешно и немного нет. Это, кстати, и есть главный критерий хорошего хоррора: когда страх переезжает из книги к тебе домой.

Стоит ли читать? Если тебе нужен отдых — нет. Это не та книга. Если ты хочешь что-то, что встряхнёт твоё представление о том, что вообще может делать текст на бумаге — да, однозначно. «Дом листьев» — одна из тех редких вещей, после которых смотришь на другие романы немного свысока. Не из снобизма, а просто потому что они плоские. А это — нет.

На русский книга официально не переведена. Существуют самиздатовские переводы разного качества — от вполне читаемых до откровенно кривых. Честный совет: если английский позволяет — читайте в оригинале. Дизайн страниц там родной, не искажённый. Сноски Данилевски писал так, что при переводе половина шуток умирает тихой смертью, даже не простившись.

Последнее. «Дом листьев» — не просто дом и не просто листья. «Leaves» по-английски — и «листья», и «страницы». Дом из страниц. Дом, который ты держишь в руках. Дом, в который ты входишь, когда начинаешь читать, и из которого — это уже вопрос открытый — выходишь ли ты полностью. Или оставляешь там что-нибудь. Что-нибудь небольшое. Часть того ощущения, что твои комнаты — нормального размера.

Если бы вы описали эту книгу незнакомцу, он бы убежал. Серьёзно. «Знаешь, я тут читаю роман про детей с физическими недостатками, которые живут в интернате. Магический реализм. Почти тысяча страниц.» Всё. Контакт потерян. Собеседник уже смотрит в телефон и думает о своём.

И тем не менее — «Дом, в котором...» Мариам Петросян это, пожалуй, главный русскоязычный роман, написанный в XXI веке. Не «пожалуй». Точно. Просто мало кто об этом знает — и это, честно говоря, один из немногих литературных фактов, который по-настоящему злит.

Петросян писала его двадцать лет. Двадцать. В стол. Не публиковала, не носила по редакциям, не заводила литературный блог — просто писала для себя, в Армении, на русском языке, не думая ни о каком читателе. Когда рукопись наконец попала к издателям «Livebook» в начале нулевых, говорят, редакторы пребывали в состоянии лёгкого оцепенения: откуда это? кто этот автор? и что теперь с этим делать? Вышло в 2009-м. Стало культом — тихо, без шума, без телеэфиров. Просто от читателя к читателю, шёпотом.

Так о чём же книга? Ну вот — тут всё усложняется.

Есть Дом. Большой, старый. В нём живут дети с ограниченными возможностями — кто на костылях, кто в коляске, кто без руки. У них нет настоящих имён — только клички: Курильщик, Слепой, Сфинкс, Табаки. Снаружи — мир, который называется просто Наружность. Внутри — своя мифология, свои законы, свои страшные тайны, которые никто не объясняет прямо. Петросян не ставит флажков. Не подмигивает читателю. Она просто рассказывает — и ты либо плывёшь вместе с ней, либо захлёбываешься.

Потому что Дом — живой. Потому что некоторые дети умеют ходить в места, которых нет на карте. Потому что время внутри течёт иначе. И потому что никто не скажет тебе, что из происходящего реальность, а что — нет. Флобер когда-то говорил: не нужно объяснять жизнь — нужно её показывать. Петросян поняла это буквально. Может, слишком буквально — но именно за это её и любят.

Теперь про стиль. О боже, про стиль.

Роман разбит на несколько частей, у каждой — своя атмосфера и ритм. Некоторые главы от первого лица, некоторые от третьего, некоторые — вообще непонятно чьё это «я» и можно ли ему доверять. Язык плотный, образный — иногда читаешь абзац и думаешь: это что, поэзия? Или просто у меня что-то с головой? Нет. Это просто Петросян.

Есть персонаж по имени Табаки — трикстер, шут, балаболка, любимец читателей всего мира. Он разговаривает так, что хочется выписать каждое его предложение на стену. Есть Слепой — буквально незрячий, и при этом видящий больше всех. Есть Курильщик — тот самый новенький, через глаза которого мы и попадаем в Дом, — обычный, растерянный, наш. Нас.

Персонажи у Петросян — живые. Не в смысле «хорошо прописанные». В смысле — реальнее некоторых реальных людей, которых я знаю лично. Когда один из них умирает — не «сердце сжимается», нет, эта фраза тут не работает. В груди что-то дёргается, как рыба на крючке, и несколько минут просто сидишь и смотришь в стену.

Теперь честно: кому эта книга не подойдёт.

Если читаете ради сюжета — возьмите что-нибудь другое. Сюжет здесь есть, но он не главное; это роман про атмосферу, про ощущение, про людей. Если вам нужны чёткие объяснения в финале — закройте немедленно. Финал у Петросян такой, что половина читателей ненавидит её после него, а половина понимает: иначе и быть не могло. Если вы не готовы к тысяче страниц — не начинайте. Серьёзно. Бросить на середине — хуже, чем не начинать вообще; привыкнешь к Дому, а потом его нет.

Зачем тогда читать?

Затем, что эта книга делает то, что умеют единицы: меняет твоё представление о том, что такое «норма» — тихо, незаметно, пока ты следил за безумными монологами Табаки, за странной мудростью Слепого, за попытками Курильщика понять мир, который не поддаётся пониманию. Выходишь из книги другим. Не лучше, не хуже — другим. Это, в общем-то, и есть единственный настоящий критерий литературы, который работает.

Вердикт: читать. Желательно осенью, в пасмурный день, под плед, никуда не торопясь. Первые сто страниц будут тяжёлыми — потом не оторвёшься.

Мариам Петросян написала этот роман для себя. Не для рынка, не для премий, не для читателя — для себя, двадцать лет, в стол. И именно поэтому он получился честным. Когда не думаешь ни о чём внешнем — иногда выходит что-то настоящее. Двадцать лет в стол. Кто бы мог подумать, что это лучший редактор.

Шестнадцать лет назад, 27 января 2010 года, в своём затворническом поместье в Корнише умер человек, который научил несколько поколений подростков ненавидеть «фальшивых» взрослых. Джером Дэвид Сэлинджер. Автор одной книги — и какой книги! «Над пропастью во ржи» — роман, который либо перевернул вашу жизнь в пятнадцать лет, либо вы просто его не читали в нужное время.

Забавно, что писатель, создавший самого откровенного подростка в мировой литературе, сам превратился в абсолютную загадку. Последние пятьдесят лет своей жизни Сэлинджер не опубликовал ни строчки, не дал ни одного интервью и судился с каждым, кто пытался написать его биографию. Представьте себе: человек написал книгу о том, как важно быть настоящим — и спрятался от мира за двухметровым забором. То ли высшая форма последовательности, то ли грандиозный троллинг всего литературного истеблишмента.

Давайте честно: «Над пропастью во ржи» — это не великая литература в классическом понимании. Там нет эпических батальных сцен Толстого, психологических глубин Достоевского или стилистических изысков Набокова. Там есть семнадцатилетний пацан, который три дня шляется по Нью-Йорку после отчисления из очередной школы и ноет на всё подряд. И именно поэтому эта книга продаётся тиражом в 250 000 экземпляров ежегодно — спустя семьдесят с лишним лет после публикации.

Холден Колфилд — первый литературный герой, который заговорил с подростками на их языке. Не с позиции мудрого наставника, не с высоты прожитых лет, а как равный. Как тот самый друг, который понимает, почему ты ненавидишь школьные танцы и не можешь объяснить родителям, что с тобой не так. Сэлинджер поймал интонацию, которую до него никто не мог воспроизвести на бумаге — интонацию человека, который слишком умён для своего возраста и слишком инфантилен для мира взрослых.

«Девять историй» — сборник, который критики любят даже больше романа. И есть за что. «Хорошо ловится рыбка-бананка» — рассказ на десять страниц, после которого хочется немедленно перечитать его заново, потому что ты явно что-то пропустил. Сэлинджер был мастером недосказанности. Он никогда не объяснял читателю, что происходит — он показывал осколки и позволял самостоятельно собирать мозаику. В эпоху, когда каждый фильм заканчивается титрами с объяснением судьбы персонажей, такой подход кажется почти революционным.

Отдельная история — это влияние Сэлинджера на поп-культуру. «Над пропастью во ржи» нашли у Марка Чепмена, застрелившего Джона Леннона. И у Джона Хинкли, покушавшегося на Рейгана. Книгу запрещали в школах, сжигали на кострах, обвиняли во всех грехах американской молодёжи. Что, конечно, только добавило ей популярности. Нет лучшей рекламы для подростковой книги, чем официальный запрет.

Но вот что интересно: Сэлинджер терпеть не мог всю эту славу. Он отказался от экранизации романа, хотя Голливуд предлагал ему баснословные деньги. Билли Уайлдер, Элиа Казан, Стивен Спилберг — все получили отказ. Сэлинджер говорил, что Холден Колфилд существует только на страницах книги, и никакой актёр не сможет его сыграть. Возможно, он был прав. А возможно, просто не хотел делиться своим творением с миром, который считал насквозь фальшивым.

Сегодня, в эпоху социальных сетей и тотальной прозрачности, затворничество Сэлинджера выглядит почти пророческим. Он понял раньше всех: чтобы остаться собой, иногда нужно просто исчезнуть. Не давать интервью, не объяснять свои книги, не кормить бесконечную машину контента. Писатель написал то, что хотел сказать, — и замолчал. В мире, где каждый графоман ведёт блог о своём «творческом процессе», такая позиция вызывает уважение.

Молодые читатели продолжают открывать «Над пропастью во ржи» — и удивляться, насколько книга 1951 года резонирует с их собственными переживаниями. Технологии изменились, мода изменилась, музыка изменилась — а подростковое одиночество осталось прежним. Холден Колфилд мог бы сегодня вести тикток с жалобами на «фейковых» людей, и это было бы ровно так же искренне и так же раздражающе, как семьдесят лет назад.

Сэлинджер оставил после себя немного: один роман, один сборник рассказов, несколько повестей о семье Глассов. По слухам, в его сейфе хранились неопубликованные рукописи, которые должны выйти в свет между 2015 и 2020 годами. Сроки прошли, рукописей мы не увидели. Может, это очередная легенда. А может, наследники решили, что мир не готов. Или что Сэлинджер не хотел бы этого.

Шестнадцать лет без Сэлинджера — и мы всё ещё спорим о том, гений он или переоценённый автор одного хита. Всё ещё рекомендуем «Над пропастью во ржи» знакомым подросткам — с оговоркой «либо зайдёт, либо нет». Всё ещё цитируем про уток в Центральном парке и ловца во ржи. Для писателя, который не хотел славы, это неплохой результат. Для человека, который ненавидел фальшь — возможно, худший кошмар. Но такова ирония литературного бессмертия: книги переживают своих создателей и начинают жить собственной жизнью. Хотел того Сэлинджер или нет.