Лента контента

Можно ненавидеть его политику, можно закрывать глаза, но Кнут Гамсун всё равно влезает в голову, как назойливый мотив из бара напротив. Сегодня 74 года со дня его смерти, и это отличный повод не для музейного поклона, а для честной драки с его наследием: что делать с писателем, который одновременно научил ХХ век слышать внутренний монолог и умудрился вляпаться в историю так, что отмываться стыдно до сих пор?

Самый ленивый вариант — разделить всё пополам: «гений отдельно, биография отдельно». Удобно, как растворимый кофе: быстро и без вкуса. С Гамсуном так не работает. Его книги слишком живые, а ошибки слишком громкие. Поэтому читать его сегодня — это не про «классика на полке», а про личный стресс-тест: выдержит ли твой моральный Wi‑Fi сложный сигнал, или ты сразу выдернешь шнур?

«Голод» (1890) до сих пор бьёт точно в нерв. Герой бродит по Кристиании, унижается, врёт, продаёт жилет, чтобы пережить ещё один день, и одновременно сочиняет тексты с манией величия. Узнаваемо? Это же половина ленты про «успешный успех»: снаружи поза, внутри паника и пустой холодильник. Гамсун первым сделал бедность не декорацией, а внутренним голосом, и этим открыл дверь модернизму раньше, чем слово «модернизм» стало модным.

Не случайно Кафка, Хемингуэй и Генри Миллер читали его с карандашом. В «Голоде» нет привычной викторианской «правильной» прозы: мысль дёргается, самооценка скачет, реальность плывёт. Сегодня этот приём живёт в автофикшне, в сериалах о тревожных невротиках и даже в стендапе, где комик рассказывает провал так, будто это исповедь из головы, а не красивый сюжет. Гамсун показал: хаос сознания — тоже литература.

«Пан» (1894) кажется романом про природу и любовь, пока не замечаешь, что это учебник по эмоциональной неадекватности. Лейтенант Глан хочет близости, но боится её, ревнует, манипулирует, потом страдает как герой собственной оперы. Если убрать мундир и дать ему смартфон, получим современного мастера «сложных отношений»: сторис с сосной, а в личке драма на три сезона. Гамсун здесь пугающе современен.

«Соки земли» (1917), за которые он получил Нобеля в 1920-м, сегодня читаются как спор с нашей скоростной эпохой. Пока мы меряем жизнь KPI и уведомлениями, Гамсун упирается в землю, труд, повторяемость сезонов и цену медленного роста. Это не наивный эко-плакат, а жёсткий вопрос: что останется от человека, если он умеет только ускоряться? Роман неожиданно попадает в нерв разговоров о выгорании, дауншифтинге и «жизни без push-уведомлений».

И вот главный камень в ботинке: политически Гамсун провалился катастрофически. Он поддерживал нацистскую Германию, в 1943 году встречался с Гитлером, а после смерти фюрера опубликовал некролог с похвалой. Это не «неудачная цитата, вырванная из контекста», а сознательная позиция, от которой невозможно отмахнуться фразой «ну, время было такое». Время было разное, и многие тогда всё-таки не аплодировали диктатуре.

После войны его судили за сотрудничество, признали виновным и оштрафовали на огромную сумму. Позже он написал «По заросшим тропам» — книгу, где одновременно защищается, жалуется, злится и демонстрирует ту же гипнотическую силу языка. Парадокс в том, что даже когда ты с ним принципиально не согласен, текст продолжает работать. Как неприятно талантливый собеседник в баре: хочется уйти, но слушаешь до закрытия.

Почему мы всё ещё возвращаемся к нему через 74 года после смерти? Потому что Гамсун полезен как рентген. Он показывает, как тонко человек умеет анализировать душу и как грубо может ошибаться в этике. Для читателя XXI века это важнее школьного «любить/не любить»: его книги тренируют сложное мышление, где можно восхититься формой и одновременно вынести жёсткий моральный вердикт автору.

Наследие Гамсуна — не уютный памятник, а электрический стул для иллюзий. Он научил литературу говорить голосом голода, желания и внутреннего шума, и за это ему не откажешь в величине. Но именно его биография напоминает: эстетический гений не даёт индульгенции. Читать Гамсуна сегодня стоит не для поклонения, а для взрослости. Если после него вам немного некомфортно, значит, литература сработала как надо.

Семьдесят четыре года назад умер Кнут Гамсун. Его любят называть “отцом современной прозы”, человеком, который научил литературу говорить голосом внутреннего монолога и залезать в голову героя глубже, чем это было принято. И всё это правда. Только есть одна деталь, которая перечёркивает любые литературные заслуги жирным маркером: Гамсун был убеждённым сторонником нацизма.
Не “попутчиком”, не “ошибся в старости”, не “не разобрался”. Он поддерживал Гитлера, в 1943 году отправил свою Нобелевскую медаль Йозефу Геббельсу, а после войны написал некролог, где превозносил Гитлера как “воина за человечество”. Это не просто дурной вкус и не “сложная биография”. Это добровольная поддержка идеологии, построенной на ненависти, расизме, войне и промышленном уничтожении людей. И точка.
Поэтому позиция тут простая и честная: Гамсуна лучше не читать.
Не потому что его книги “плохие” или “слабо написаны”. Наоборот, они часто слишком сильные. Но именно в этом и проблема: читая, вы неизбежно участвуете в его культурной “реабилитации”. Вы добавляете ему жизнь после жизни: цитаты, обсуждения, рекомендации, новые издания, новые продажи, новые “ну он же гений”. И каждый такой “ну” чуть подтирает реальность: нацисту снова дают микрофон, только уже литературный.
Мир не испытывает дефицита великих книг. Есть авторы, которые так же мощно ломают привычное письмо, но не дарят свои награды главному пропагандисту Третьего рейха. В 2026 году выбор “читать или не читать” это не про цензуру, а про личную гигиену совести. Иногда лучший способ сказать “нет” идеологии ненависти это просто не подкармливать её культом таланта.
Можно спорить об “отделении автора от текста” в теории. На практике всё проще: если человек вложил свою славу в поддержку нацизма, ему не обязаны возвращать эту славу через наши глаза и время.

Сегодня Гамсуна читают больше, чем когда-либо. «Голод» — в программах университетов по всему миру. «Пан» — культовый текст для экопрозы. «Соки земли» периодически всплывают в списках «лучших книг всех времён». Его влияние на литературу двадцатого века колоссально: без Гамсуна не было бы ни Кафки, ни Камю, ни Сэлинджера, ни Буковски. Он изобрёл антигероя — персонажа, который не побеждает зло, а просто существует в мире, где зла слишком много, чтобы с ним бороться.

Но есть и ещё кое-что. Гамсун, может быть, актуальнее сегодня, чем сто лет назад. Его одержимость природой, его отвращение к городской цивилизации, его тоска по простой жизни на земле — всё это звучит до боли современно в эпоху климатического кризиса и цифрового выгорания. Мы все немного Исааки, которые мечтают бросить свой опенспейс и уехать пахать поле. Разница в том, что у Гамсуна эта тоска привела к фашизму, а у нас — пока только к фермерским рынкам и подписке на каналы про дауншифтинг.

Семьдесят четыре года без Гамсуна. Достаточно, чтобы остыть и посмотреть трезво. Он был гением — это факт. Он был чудовищем — это тоже факт. И ни один из этих фактов не отменяет другого.

74 года назад умер человек, который перевернул мировую литературу, получил Нобелевскую премию — и отправил свою медаль Геббельсу. Кнут Гамсун — это писатель, рядом с которым неудобно стоять. Его хочется одновременно боготворить за «Голод» и проклинать за некролог Гитлеру. Но вот незадача: его книги по-прежнему гениальны, и от этого факта никуда не деться.

Сегодня, спустя 74 года после его смерти, мы оказались в занятной ситуации. Мы живём в эпоху, когда автора отменяют за неудачный твит, — а Гамсуна, буквально воспевавшего нацизм, продолжают переиздавать, изучать и цитировать. Что это — лицемерие, мудрость или просто признание того, что литература сильнее морали?

Давайте начнём с главного. «Голод» — роман 1890 года — это книга, после которой литература уже не могла быть прежней. Представьте: конец XIX века, все пишут эпические полотна о судьбах народов, а тут появляется тощий норвежец и выдаёт роман о парне, который бродит по Кристиании и сходит с ума от голода. Никакого сюжета в привычном смысле. Никаких злодеев и героев. Просто поток сознания человека, которому нечего есть. Звучит скучно? А теперь скажите это Кафке, который без «Голода» не написал бы «Превращение». Скажите это Генри Миллеру, который прямо признавался, что Гамсун — его главный учитель. Скажите это всей экзистенциальной литературе XX века, которая выросла из этого тонкого романа, как дуб из жёлудя.

Гамсун сделал нечто революционное: он поместил камеру внутрь черепа персонажа. До него литература смотрела на человека снаружи — описывала поступки, внешность, обстоятельства. Гамсун первым показал, как выглядит сознание изнутри: хаотичное, противоречивое, одновременно смешное и трагичное. Модернизм? Поток сознания? Джойс и Вулф? Всё это было бы невозможно без норвежского самоучки, который в юности работал сапожником и дорожным рабочим.

«Пан» — ещё одна бомба, только замедленного действия. Роман о лейтенанте Глане, который живёт в лесной хижине и сходит с ума от любви к Эдварде, читается как история из наших дней. Серьёзно. Замените норвежский лес на загородный коттедж, а Эдварду — на девушку из приложения для знакомств, и вы получите идеально современную историю о токсичных отношениях и саморазрушении. Гамсун описал то, что психологи назовут «тревожно-избегающим типом привязанности», за сто лет до появления самого термина.

А «Соки земли»? Роман, за который он получил Нобелевскую премию в 1920 году? Это история Исаака — крестьянина, который приходит в пустошь и голыми руками строит хутор. Звучит как скука смертная, да? Но в этом-то и фокус. Гамсун написал, возможно, самый убедительный гимн простому труду в мировой литературе. Без пафоса, без идеализации. Исаак — не герой, он упрямый, ограниченный мужик, который просто делает своё дело. И именно поэтому книга работает. В эпоху, когда все мы сидим в офисах и страдаем от выгорания, роман о человеке, который пашет землю и находит в этом смысл, бьёт в самое больное место.

Теперь — слон в комнате. Гамсун был нацистом. Не случайным попутчиком, не запутавшимся стариком, а убеждённым сторонником. Он встречался с Гитлером в 1943 году. Он написал некролог фюреру, назвав его «воином за человечество». Он отправил свою нобелевскую медаль Геббельсу в подарок. После войны его судили, признали «с необратимо ослабленными умственными способностями» — формулировка, которая позволила избежать тюрьмы, но не позора. Норвегия, которая когда-то им гордилась, отвернулась от своего гения.

И вот тут начинается самое интересное. Потому что вопрос «можно ли отделить автора от произведения?» — это не абстрактная дискуссия для литературоведов. Это вопрос, который мы решаем каждый день. Слушаем ли мы музыку Вагнера? Смотрим ли фильмы Полански? Читаем ли Селина? Каждый раз, открывая «Голод», мы голосуем. Не за Гамсуна-человека, а за идею о том, что текст живёт своей жизнью.

Норвежцы, кстати, нашли элегантное решение. Они не стали ни запрещать Гамсуна, ни делать вид, что ничего не было. Они оставили его книги в школьной программе, но рядом положили его нацистские тексты. Мол, читайте оба — и делайте выводы. Это, пожалуй, самый зрелый подход к «проблемному» автору, который я встречал.

Влияние Гамсуна на современную литературу — это как влияние воздуха на дыхание: настолько тотальное, что мы его не замечаем. Каждый раз, когда вы читаете роман с ненадёжным рассказчиком — это Гамсун. Каждый раз, когда автор передаёт иррациональный внутренний монолог — это Гамсун. Каждый раз, когда в книге нет чёткого сюжета, а есть состояние — это тоже Гамсун. Автофикшн? Карл Уве Кнаусгор, главный норвежский писатель наших дней, прямо называет «Голод» своей библией.

Есть горькая ирония в том, что Гамсун, воспевавший «почву и кровь», написал свои лучшие книги именно о людях вырванных — из общества, из нормальности, из самих себя. Его герои — вечные аутсайдеры. Голодающий писатель в «Голоде», безумный лейтенант в «Пане», упрямый крестьянин в «Соках земли» — все они существуют на обочине. Может, поэтому его книги так резонируют сегодня: в мире, где каждый второй чувствует себя «не таким», Гамсун — идеальный компаньон.

74 года после смерти — достаточный срок, чтобы перестать бояться автора и начать честно читать его тексты. Гамсун был ужасным человеком и великим писателем. Эти два факта не отменяют друг друга. Они существуют одновременно, как свет и тень на одном холсте. И если вы ещё не читали «Голод» — прочтите. Не ради Гамсуна. Ради себя. Потому что эта книга сделает с вашей головой то же, что голод делает с телом: обострит каждое чувство до предела. А потом вы закроете последнюю страницу и пойдёте на кухню — сделать себе бутерброд. И это будет самый осмысленный бутерброд в вашей жизни.

Представьте: вы держите в руках роман, от которого у вас мурашки по коже. Проза настолько живая, что вы чувствуете голод героя собственным желудком, слышите норвежский ветер собственными ушами. А потом узнаёте, что автор этого шедевра отправил свою Нобелевскую медаль Геббельсу. Добро пожаловать в мир Кнута Гамсуна — гения, фашиста и человека, который изменил литературу навсегда.

Сегодня, в феврале 2026 года, исполняется 74 года со дня смерти одного из самых неудобных писателей XX века. И вопрос, который мучает литературоведов уже три четверти столетия, до сих пор не имеет ответа: можно ли отделить великое искусство от мерзкого человека? Давайте разбираться — без розовых очков и без дешёвого морализаторства.

Начнём с того, что сделало Гамсуна Гамсуном. В 1890 году тридцатилетний норвежец публикует «Голод» — роман, который переворачивает представление о том, чем вообще может быть литература. Никакого сюжета в привычном смысле. Никаких злодеев и героев. Просто человек бродит по Христиании и голодает. Звучит скучно? Как бы не так. Гамсун залез внутрь человеческого сознания с хирургической точностью, которая не снилась ни Золя, ни Диккенсу. Он писал поток сознания за тридцать лет до Джойса. Он делал внутренний монолог за двадцать лет до Вирджинии Вулф. Кафка, прочитав «Голод», понял, что литература может быть другой. Без Гамсуна не было бы «Превращения» — и это не гипербола, а факт, подтверждённый самим Кафкой.

А потом был «Пан» (1894) — история лейтенанта Глана, который живёт в лесной хижине на севере Норвегии и сходит с ума от любви. Гамсун написал природу так, что после него все остальные описания леса кажутся школьным сочинением. Глан не просто живёт на природе — он ею дышит, он с ней сливается, он в ней растворяется. И когда влюбляется в Эдварду, эта любовь — дикая, иррациональная, саморазрушительная — становится продолжением природной стихии. Современные экофилософы, кстати, обожают «Пана». Для них Гамсун — пророк, предсказавший экологический кризис за сто лет.

«Соки земли» (1917) — роман, за который Гамсун получил Нобелевскую премию в 1920 году, — это вообще отдельная история. Исидор Селансроде приходит в пустошь, начинает пахать землю, строит дом, создаёт хозяйство. Казалось бы — скука смертная, норвежский агропром. Но Гамсун превращает это в эпос о человеке, который противостоит цивилизации. В эпоху, когда все бежали в города, он написал гимн земле и ручному труду. Забавно, что роман сегодня читают дауншифтеры и приверженцы «медленной жизни» — люди, которые бросают офисы ради ферм. Гамсун бы, наверное, одобрил.

А теперь — слон в комнате. Гамсун поддерживал нацизм. Не тихо, не из-за кулис — открыто и убеждённо. Он встречался с Гитлером в 1943 году. Он написал некролог фюреру в 1945-м, назвав его «воином за человечество». После войны его судили за сотрудничество с оккупантами, признали виновным и обязали выплатить штраф, который разорил его. Норвегия — страна, где он считался национальным достоянием, — отвернулась от него. Его книги не жгли, но читать их стало чем-то вроде постыдного удовольствия.

И вот тут начинается самое интересное. Потому что книги-то никуда не делись. «Голод» не перестал быть гениальным из-за того, что его автор оказался на неправильной стороне истории. «Пан» не утратил своей пронзительности. «Соки земли» не стали хуже. Что с этим делать? Франция решила просто — Селин, другой великий нацист-литератор, по-прежнему входит в школьную программу. Норвегия мучилась дольше, но в итоге тоже пришла к компромиссу: Гамсуна можно читать, можно изучать, но нужно помнить контекст.

Современная литература многим обязана Гамсуну, даже если не хочет признаваться. Чарльз Буковски, этот вечно пьяный бунтарь американской прозы, называл «Голод» своей главной книгой. Пол Остер выстроил на гамсуновском фундаменте целую карьеру. Карл Уве Кнаусгор — норвежец, написавший шеститомный роман «Моя борьба» (название — явный кивок и в сторону Гамсуна, и в сторону тёмной истории) — считает его величайшим прозаиком на норвежском языке. Исаак Башевис Зингер, нобелевский лауреат и еврей, сказал: «Весь современный роман начинается с него». Если даже жертвы не могут отрицать величие — это говорит о масштабе дарования.

Что делает Гамсуна таким живучим? Думаю, дело в том, что он писал о вещах, которые не устаревают. Голод — физический и метафизический — никуда не делся. Одиночество среди природы, попытка сбежать от цивилизации — сегодня это актуальнее, чем когда-либо. Иррациональная, разрушительная любовь — листайте любой Reddit-тред о токсичных отношениях. Гамсун писал не о Норвегии конца XIX века — он писал о человеке вообще. О том тёмном, животном, инстинктивном, что сидит в каждом из нас.

Есть жестокая ирония в том, что именно тяга к «почвенному» и привела Гамсуна к нацизму. Он ненавидел модерн, города, Британию и Америку. Нацисты предложили ему утопию крови и почвы, которую он всю жизнь воспевал в романах. Великий интуитивист оказался жертвой собственной интуиции. Человек, умевший чувствовать тоньше всех, не почувствовал главного — что поддерживает абсолютное зло.

Стоит ли читать Гамсуна в 2026 году? Да. Тысячу раз да. Не «несмотря на» его биографию, а вместе с ней. Это предупреждение о том, как легко талант превращается в слепоту. Это напоминание: великие книги пишут не великие люди, а просто — люди. Со всем их блеском и всей их мерзостью.

Возьмите «Голод». Прочитайте первые десять страниц. Если вас не зацепит — значит, вы счастливый человек, который никогда не чувствовал себя чужим в собственном городе. А если зацепит — добро пожаловать в клуб. Нас тут много, и нам всем немного стыдно за то, как сильно мы любим этого проклятого норвежца.