Лента контента

Семнадцать лет назад умер человек, который лучше всех понимал, почему американский средний класс так несчастен в своих уютных домиках с белым заборчиком. Джон Апдайк писал о том, о чём приличные люди молчат за семейным ужином: о том, как скучно быть успешным, как страшно стареть и как мучительно хотеть того, чего нельзя.

Если вы думаете, что классическая американская литература — это Хемингуэй с его мачо-рыбалкой или Фицджеральд с блестящими вечеринками, то Апдайк — это утро после вечеринки, когда надо идти на работу, а в зеркале — помятая рожа сорокалетнего мужчины, который понимает, что это уже всё. Никакой романтики — только ипотека, жена, которая давно не возбуждает, и смутное ощущение, что жизнь прошла мимо.

Гарри «Кролик» Энгстром — главный герой тетралогии, которая принесла Апдайку две Пулитцеровские премии — это не герой в классическом смысле. Это бывшая звезда школьного баскетбола, который в двадцать шесть лет понял, что лучшее уже позади. В «Кролик, беги» он буквально сбегает от беременной жены, потому что не может вынести обыденности. И знаете что? Апдайк не осуждает его. Он показывает: вот так выглядит американская мечта изнутри, и она воняет отчаянием.

Четыре романа о Кролике — это летопись Америки с 1959 по 1989 год. Вьетнам, расовые бунты, нефтяной кризис, рейганомика — всё это Апдайк пропускает через призму одной обычной семьи из Пенсильвании. И получается убийственно точный портрет страны, которая врёт себе о собственном величии. Кролик продаёт тойоты, изменяет жене, толстеет, богатеет, стареет и в финале умирает от сердечного приступа. Занавес. Аплодисменты.

«Иствикские ведьмы» — это совсем другой Апдайк, хотя тема та же: что происходит, когда людям становится скучно. Три разведённые женщины в маленьком городке обнаруживают в себе магические способности и используют их для... чего? Для мести бывшим мужьям? Для завоевания мира? Нет, для секса с загадочным незнакомцем и сплетен о соседях. Апдайк написал феминистскую сатиру задолго до того, как это стало мейнстримом, и при этом умудрился получить от феминисток по шапке за объективацию. Такой вот парадокс.

Кстати о сексе. Апдайка называли «поэтом супружеской измены», и это не комплимент. Критики морщились от его детальных описаний того, что происходит в спальнях пригородных домов. Но давайте честно: он просто писал правду. «Пары» — роман 1968 года о супружеских изменах в богатом пригороде — вызвал скандал не потому, что Апдайк придумал что-то шокирующее, а потому что читатели узнали в героях себя и своих соседей. Неприятно, когда тебе показывают твоё отражение без фильтров.

Апдайк написал больше пятидесяти книг — романы, рассказы, стихи, эссе, критику. Он был графоманом в лучшем смысле слова: человеком, для которого не писать было физически невозможно. Каждый день — тысяча слов, как на работу. И при этом почти каждое предложение — маленькое произведение искусства. Его описания обычных вещей — осеннего света, текстуры кожи, запаха бензоколонки — это то, ради чего вообще стоит читать прозу.

Сегодня Апдайка читают меньше, чем при жизни. Молодые авторы считают его старомодным, критики нового поколения обвиняют в мизогинии и элитизме. Но знаете, в чём штука? Те проблемы, о которых он писал, никуда не делись. Кризис среднего возраста, страх смерти, невозможность настоящей близости, разрыв между тем, кем мы хотим быть, и тем, кем являемся — всё это по-прежнему с нами. Просто теперь мы глушим эту тоску скроллингом инстаграма, а не изменами с соседкой.

Апдайк умер 27 января 2009 года от рака лёгких. Ему было семьдесят шесть. За несколько месяцев до смерти он написал стихотворение «Endpoint», где подвёл итоги: «Уже не молодой, ещё не мёртвый — странное место для существования». Это очень в его духе: смотреть на собственную смерть с ироничной отстранённостью, как на очередной сюжет для рассказа.

Семнадцать лет — достаточный срок, чтобы понять: Апдайк останется. Не как икона и не как классик для обязательного чтения, а как писатель, к которому возвращаешься в сорок, когда вдруг понимаешь, о чём он на самом деле писал. В двадцать его герои кажутся скучными неудачниками. В сорок понимаешь, что он писал про тебя. И это, пожалуй, самый жестокий комплимент, который можно сделать писателю.

Если вам кажется, что американский пригород — это газон, гриль и тоска цвета майонеза, вы не читали Джона Апдайка. В дату его 94-летия особенно видно: он сделал из супружеской скуки и аккуратных улиц литературу, от которой у приличных людей то горели уши, то чесались руки листать дальше.

Апдайк не был бронзовым классиком. Парень из пенсильванского Шиллингтона, выпускник Гарварда, автор Harvard Lampoon, сотрудник The New Yorker, он еще и успел поучиться рисунку в Оксфорде. Рано понял неприятную вещь: тело, стыд, желание и бытовая ложь интереснее большинства манифестов. Поэтому писал не с кафедры. Кожей.

Неловко.

В 1960 году вышел Rabbit, Run, и стало ясно: Апдайк не собирается утешать. Гарри «Кролик» Энгстром — бывшая школьная звезда баскетбола, взрослый мужик с женой, ребенком и паническим зудом под рёбрами — просто сбегает. Не к свободе как идеалу, а от быта как от плохо закрытой духовки. В этом романе не происходит ничего героического; зато происходит главное. Американская мечта вдруг оказывается не сияющим проспектом, а коридором, где пахнет пеленками, бензином и стыдом.

Потом пришли продолжения — Rabbit Redux, Rabbit Is Rich, Rabbit at Rest, и этот бег превратился в биографию страны. Через одного не слишком умного, не слишком доброго, местами попросту жалкого человека Апдайк провёл Америку от шестидесятых до рейгановских восьмидесятых: секс, деньги, телевизор, политика, жирок на талии, жирок на совести. Два романа цикла взяли Пулитцера. Тут, что называется, экспертиза состоялась: мелкий частный невроз оказался эпосом.

А потом грянули Couples и маленький литературный скандал, который сегодня уже кажется почти невинным, но в 1968-м рванул прилично. Апдайк описал жизнь десяти супругов в вымышленном городке Тарбокс так, будто вел протокол обыска в спальнях среднего класса: кто с кем, зачем, как потом врет за ужином и почему пастор уже не спасает. Его обвиняли в порнографии, самодовольстве, мужском тщеславии. И, если честно, иногда было за что. Но книга попала в нерв эпохи так метко, что спорить с ней было бессмысленно — она уже сидела у всех в голове, как навязчивый мотив из радио.

И вот что любопытно: автора, которого многие записали в летописцы мужского желания, однажды прорвало совсем в другую сторону. The Witches of Eastwick, роман 1984 года, не просто дал миру трех ведьм и дьявольски обаятельного Дэррила Ван Хорна; он показал, что Апдайк умеет быть злым, смешным и почти карнавальным, когда речь заходит о власти, сплетне, женском союзе и пуританской гнили под лакированной поверхностью маленького городка. Там уже не исповедь бегущего мужчины, а шабаш, сатира и фейерверк. Да, с серой. Да, с помадой. Да, с отличным слухом на человеческую подлость.

Он бесил.

И правильно. Апдайк вообще был машиной: романы, рассказы, стихи, эссе, критика — он выпускал тексты так, будто времени в запасе не пятьдесят лет, а пятьсот. При этом писал он не про «вечные темы» в музейной упаковке, а про то, что принято прикрывать салфеткой: старение кожи, похоть, семейную скуку, религиозную фальшь, потребительский рай с пластиковой улыбкой. Его проза могла быть роскошной — длинной, переливчатой, почти барочной, — а через строчку вдруг хлестнуть бытовой деталью, от которой делалось зябко. Некоторые критики не без яда замечали, что женское тело он порой описывает внимательнее женского сознания. Верно, и этот упрек никуда не деть. Но у него был редкий дар: слышать, как история страны скрипит в дверце холодильника, в церковной проповеди, в рекламном слогане, в том, как супруги молчат в машине после ссоры.

Влияние Апдайка на литературу огромно, хотя оно не всегда удобно для поклонников удобных формул. Он узаконил мысль, что роман о пригороде может быть не «маленьким», а хищным; что частная жизнь — не мелочь, а место, где государство, религия, реклама и секс устраивают драку без свистка. После него американская проза стала смелее смотреть на средний класс без скидок и открыток. Франзен, Ричард Форд, целая армия авторов, ковыряющих семейный фасад, живут в тени этого наблюдения — иногда благодарно, иногда с раздражением.

Через 94 года после его рождения спор вокруг Апдайка не утих. И слава богу. Хуже всего с писателем не когда его ругают, а когда им украшают полку. Апдайк неудобен, временами самодоволен, местами ослепительно точен, а местами откровенно заносчив. То есть живой. Его книги напоминают неприятный разговор, после которого выходишь на улицу, щуришься и вдруг замечаешь: мир вокруг не стал красивее, зато стал резче. Иногда этого достаточно. Иногда это и есть литература.