Лента контента

Женя жил в Светлогорске сорок лет — с того дня, как защитили диплом в Ленинграде и приехал, по распределению, в Калининград, на завод. Завода давно нет. А Женя есть.

Точнее — Евгений Соломонович Беркович, шестидесяти семи лет, мастер-реставратор старинных немецких часов. Подвал двухэтажной виллы на Октябрьской, бывшая аптека Альберта Цигеле, девятьсот третий год постройки. Над дверью — медная вывеска по-русски и по-немецки: «Часовой мастер. Uhrmacher». Вторую сделал Клаус. Это потом.

Город странный. Мокрый, медленный.

Бывший Раушен, курорт для усталых берлинцев, где сосны спускаются прямо к морю, а к морю спускаются деревянные лестницы — двести сорок ступенек по самой длинной, у Старой водонапорной башни. Башня эта, с солнечными часами на южном фасаде, стоит с девятьсот восьмого. Часы давно идут вразнос: то обгоняют, то отстают минут на десять, никто их толком не чинит. Женя предлагал. Отказали — сказали, муниципальное имущество, тендер, все такое.

Ну и ладно.

Зимой тут пахнет хвоей, дымом из печей, морем — соленым, йодистым; летом — оладьями с черникой из кафешки на Ленина, шашлыком из шалмана у спуска к набережной (шашлык, кстати, дрянь — Женя его ненавидит), кремом для загара и мокрым деревом старых вилл. Виллы немецкие, бо́льшая часть. С эркерами, флюгерами в виде драконов и парусников. На улице Гагарина одна — с башенкой, как у Гауди, только маленькой и грустной. Женя называет ее «ведьминой».

Он живет один. Жена, Сима, умерла шесть лет назад. Сима собирала травы по Куршской косе — саган-дайля, тимьян, песчаную гвоздику — и заваривала чай. Чай Женя продолжает заваривать. По привычке. Запах — как раньше. Будто Сима в соседней комнате моет окно.

Утро всегда одно: половинка буженины на черном хлебе, горчица «Русская», чай с саган-дайля. В семь — прогулка вдоль променада до башни и обратно. Потом — в подвал.

Мастерская — это…

Это сорок лет.

В семьдесят четвертом, когда Женя только приехал, его нашел Клаус Хаймерле. Старый немец, оставшийся после сорок седьмого, когда депортировали почти всех. Клауса оставили — то ли по болезни, то ли потому, что был хороший мастер, и горисполком счел, что польза. Он жил в этой самой подвальной комнате, где сейчас работает Женя. Чинил часы для горкома, для санатория Минобороны, для приезжих — за рубль, за бутылку, за просто так.

Женя пришел к нему с разбитым «Полетом» от деда. Клаус посмотрел, сказал на ломаном русском: «Не починю. Сам — попробуй». И полгода учил. Молча, в основном. По-русски — с паузами, выбирая слова, как сухие крошки со скатерти. Иногда Женя думал: может, он притворяется. Может, все понимает. Просто не хочет.

В восемьдесят девятом Клаус умер. Семидесяти восьми лет. Завещал Жене мастерскую, инструменты, две полки немецких книг, шкаф с заготовками и три карманных Lange & Söhne, которые чинил-чинил и так и не починил. Похоронили на немецком кладбище за бывшей кирхой — теперь это православная церковь Серафима Саровского, но прихожане постарше все равно говорят «кирха».

И вот.

Среда, конец октября, дождь. В дверь мастерской постучала Карина.

Карина — лет двадцать семь, из Пионерского, бывшего Нойкурена. Светлые волосы, мокрая куртка, в руках — деревянная коробка, обернутая полотенцем.

— Бабушкины. На чердаке нашли. Починить хочу. В память.

Часы с кукушкой. Шварцвальд, конец девятнадцатого. Резьба — листья, оленья голова, шишки. Маятник медный, в форме сосновой шишки. Нормальная вещь, ничего особенного. Женя такие чинил десятки.

— Две недели. Восемь.

— Хорошо.

Она ушла. Женя поставил часы на стол.

Включил магнитофон — старенький «Нота-203», переживший три переезда и одну жену (Сима, впрочем, говорила: я тебе, Женечка, как три сразу, имей в виду). Кассета — Наутилус, девяносто первый. Женя любит начало девяностых, хоть и помнит их паршиво.

«С причала рыбачил Апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде…»

Женя начал разбирать. Снял заднюю крышку. Маятник. Шестерни. Анкер. Все стандартно. Кукушку — отдельно, в коробочку. И тут — за деревянной перегородкой, между корпусом и резонатором — что-то.

Бумага.

Женя достал тонкий пинцет.

Фотографии. Черно-белые, маленькие, как на документ. Шесть штук.

Девушки. Лет восемнадцать, двадцать. На пляже, в купальниках, с распущенными волосами. Сзади — кудрявое море. Балтийское. Светлогорское. Раушенское.

На обороте каждой — дата карандашом и крошечный значок. Волна. В один штрих, как рисует ребенок.

1981. Июль.
1983. Август.
1983. Август.
1984. Июнь.
1984. Сентябрь.
1985. Июль.

Женя смотрел.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Третью фотографию он узнал. Лена. Дочь Татьяны Михайловны, бухгалтера санатория «Янтарный берег», соседки Жени по подъезду. Лена пропала летом восемьдесят третьего — пошла на пляж и не вернулась. Татьяна искала ее до девяносто первого. До инфаркта. Так и умерла — с фотографией в руках.

Лена смеется в объектив. Волосы мокрые. Сзади — дюна.

«И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей…»

Женя выключил магнитофон.

В мастерской стало тихо. Только дождь — по узкому окну под потолком, выходившему во двор, к мусорным бакам и к старому, заросшему плющом сараю Цигеле.

Он положил фотографии на стол. Шесть. Все летом. Все с волной. Без имен. Без подписей.

Часовой механизм тихо тикал. Хотя Женя его не заводил.

Тик-так. Тик-так.

Он подошел к полке. Книги Клауса. Восемнадцать томов: Гете, Гейне, справочники, записные книжки. Записных — три. Черные, в коленкоровых переплетах.

Женя открыл одну.

Готический шрифт, мелкий. Немецкий он знает плохо — школьный курс, пара слов из инструкций. Но цифры — цифры видит. И отдельные слова.

«Mädchen». Девушка.
«Strand». Пляж.
«Schal». Платок. Шарф.
«Bernstein». Янтарь.
«Uhr». Часы.

Длинный список. С шестьдесят восьмого по восемьдесят пятый. Имена на немецкий лад: Olga, Tatjana, Swetlana, Lena. Номера. Даты. Напротив каждой — крошечная волна. Карандашом.

Тик-так.

Женя сел.

Он сидел долго. Минут пять прошло. Или десять. Или три — кто считал.

Клаус. Старый Клаус, пахший гвоздичным маслом и табаком «Беломор». Учивший его держать пинцет. Пришедший на похороны Симы — постоял в углу часовни, ушел, не сказал ни слова. Клаус, у которого в шкафу — заметил Женя только сейчас — стоят на полке шесть… нет, восемь маленьких шварцвальдских часов с кукушками. Никогда не чинил их при Жене. Не показывал. Не продавал.

Сорок лет.

Сорок лет в этой комнате. Ел тут. Пил чай. Слушал Наутилус и Высоцкого. Смеялся над анекдотами Симы. Засыпал в кресле, пока маятник старого «Юнганса» отбивал секунды.

В этой комнате.

В этом подвале.

Тик-так.

И тут — кукушка.

Та самая, из часов Карины. Лежащая в коробочке, отдельно от корпуса. Без заводного механизма. Без пружины. Без всего — деревянная, мертвая.

— Ку-ку.

Голос — хриплый, детский. Будто простуженный.

— Ку-ку.

Женя не двигался.

— Ку-ку.

Маятники на стенах — все двадцать семь часов мастерской — сбились с ритма. Затикали вразнобой. Потом — в один такт. Громко.

— Ку-ку.

Четыре. Шесть фотографий. Сколько раз она прокричит?

— Ку-ку.

Пять.

Дверь подвала — дубовая, с медной ручкой 1903 года — скрипнула. Ступенька наверху прогнулась. Кто-то спускался. Тяжело. Медленно. Будто помнил каждую ступеньку.

Женя знал, кто.

Он сидел и смотрел. На кукушку. На шесть фотографий. На записную книжку Клауса, открытую на странице «Juli 1985».

— Ку-ку.

Шесть.

Шаги остановились за дверью.

А на седьмом ударе — которого, по логике, быть не должно, потому что фотографий шесть, не семь, — кукушка молчит.

А Женя.

Женя не оборачивается.

Зеленоградск осенью — это не город. Это длинный мокрый коридор между Балтикой и Куршским заливом, по которому ветер таскает запах гниющих водорослей, дым печных труб старого Кранца и кошачью шерсть. Кошек тут больше, чем людей. Они спят на подоконниках довоенных немецких домов, греются у канализационных люков на Курортном проспекте, лезут под ноги туристам возле скульптуры «Зеленоградской Мурлыки» и совершенно не боятся ни машин, ни моря. Местные говорят: «Если кошка села на твой порог — Кранц тебя признал».

Эдгара Кранц признал в две тысячи десятом, когда он впервые приехал реставрировать готическое надгробие на старом Waldfriedhof'е — Лесном кладбище за улицей Тургенева. Тогда он снял у бабки Марты комнату в доме на Гагарина, бывшей Hindenburgstrasse, и черно-серая кошка по кличке Бомж залезла к нему под одеяло в первую же ночь. С тех пор Эдгар — никуда. Ну, почти. Иногда мотается в Светлогорск читать лекции студентам-реставраторам, иногда — в Калининград, в архив на Багратиона. Но возвращается всегда на тот же подъезд, к той же бабке Марте (девяносто два года, курит «Беломор», помнит еще немецких хозяев дома), к тому же черно-серому Бомжу.

Работа тихая. Эдгар чистит Fraktur — готический шрифт — на немецких стелах, забитых лишайником, мхом и временем. Снимок до. Снимок после. После — буквы проступают, как будто покойник наконец вспомнил, как его звали. «Hier ruht in Gott Friedrich Wilhelm Schultz, geboren 1871, gestorben 1923». Эдгар читает эти даты как стихи. Двадцать третий — значит, голод после Версаля. Сорок пятый на стелах попадается редко: камни тех лет немцы либо увезли с собой, либо побили русские, когда брали Кранц.

Мужик в очках, худой, с манерой говорить о смерти как о ремонте крыши. На вопрос «не страшно ли?» отвечает: «Страшно, когда живые. Эти-то — лежат и лежат». В кафе «Морошка» на Володарского его знают: всегда одно и то же — эспрессо двойной без сахара и кенигсбергский марципан с миндалем. Сладкого не любит, но марципан ест. Бабка Марта говорила: «Этот вкус еще помнит мою мать. Учись помнить». Вот он и учится.

В его «Волге» — двадцать четвертой, цвета слоновой кости, с пробитым задним крылом — играет всегда одно и то же. Кассета. Кино. Заезженная до того, что Цой шипит в начале каждой песни, будто прокашливается, прежде чем начать.

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

Эдгар знает эти слова наизусть, как «Отче наш», и так же — без особого смысла. Привычка. Кассета крутится сама, как только он поворачивает ключ.

В этом октябре все пошло наперекосяк где-то с двадцатых чисел. Сначала пропал Бомж. Вышел вечером гулять и не вернулся к ужину — что для него было как солнце не встало. Эдгар обошел весь квартал, спрашивал у соседских кошек (он с ними разговаривает, серьезно — профдеформация, он же реставратор, привык говорить с теми, кто молчит). Бомж нашелся через сутки — мокрый, с разодранным ухом, и трое суток сидел под кроватью. Видел что-то.

Потом — буквы.

На участке D-7, где Эдгар уже месяц возился со стелой фрау Розе Хофманн (1856–1909), он нашел свежий деревянный крест. Маленький. Сантиметров двадцать. Воткнут в землю между плитами. На кресте — ничего. Ни имени, ни даты. Только зарубка ножом: «I».

Римская единица.

Сначала подумал — пацаны. На кладбище иногда лезут подростки, особенно перед Хеллоуином, особенно когда в баре «Телеграф» наливают по студенческой. Но крест был слишком ровный. Дерево на срезе еще пахло.

Через неделю — второй. Участок F-2, между старыми камнями. Без имени. На нем — «II».

К пятнадцатому ноября крестов стало тридцать четыре. Эдгар их считал. Не потому что хотел — просто такая работа: считать и каталогизировать. Он отмечал точки на схеме кладбища, которую сам же рисовал в двенадцатом году. Россыпь без логики. То на севере, у самой стены, то на юге, у часовни, то прямо у входа.

Цой пел в «Волге». Эдгар сидел над схемой и смотрел.

Тридцать четыре точки. Не звезда, не крест, не круг. Просто — россыпь.

Он позвонил в полицию. Молодой капитан Озол приехал, посмотрел, пожал плечами: «Ну поставил кто-то. Может, секта. Вы заявление-то напишите». Заявление Эдгар написал. Больше никто не приехал.

В декабре он уехал на неделю в Ригу — мать болела. Вернулся четырнадцатого. Бабка Марта встретила на пороге, в халате, с папиросой, и сказала ровно: «Эдгарс, кошку твою утром кто-то принес. На коврик положил». Бомж был жив. Снова мокрый. Снова трое суток под кроватью.

Пятнадцатого декабря Эдгар поехал на кладбище. Снег лежал тонкий, как сахарная пудра на марципане. Он сам подумал так — и сам поморщился, что подумал.

Крестов стало сорок девять.

Сорок девять.

Он стоял на участке К-4 и считал в третий раз, потому что не верил. Сорок девять маленьких деревянных крестов, на каждом — римская цифра. От «I» до «XLIX». Все стоят ровно. Все свежие. Самое старое дерево уже потемнело, самое свежее еще пахло смолой.

Цифра сорок девять что-то ему говорила. Давно — может, лет двадцать назад, может, чуть меньше. Когда он еще учился в Риге и подрабатывал в редакции районной газеты — переводил криминальные сводки из российской прессы. Был тот московский. Шахматист. Парк на юге Москвы. Сорок девять признанных, шестьдесят с лишним по подсчетам следствия. Доска. Клетки. Бутылка водки. Лесопарк, кажется, как-то на букву Б.

Эдгар стоял и понимал, что доска тут — другая. Кладбище. И что считают здесь не клетки.

В груди что-то дернулось — как рыба на крючке.

Он заставил себя вернуться к «Волге». Ключ. Кассета зашипела:

«Кто пойдет по следу одинокому?
Сильные да смелые
Головы сложили в поле, в бою.
Мало кто остался в светлой памяти,
В трезвом уме да с твердой рукой в строю...»

Он вырубил магнитофон. Тишина. Но не та, которая просто отсутствие звука, а другая — гулкая, плотная, осязаемая, какая бывает в камере, когда заходишь смотреть, как реставратор работает с надгробием изнутри, и тебя отделяет от мира гранитная плита.

Шестнадцатого декабря, утром, он пошел проверить еще раз. Потому что не спал. Потому что иначе уже не мог.

Крестов было пятьдесят.

Пятидесятый стоял отдельно. Не в общем поле, а у самого входа, у ворот, на самом виду. Совсем свежий, дерево еще мокрое от смолы. Пахло сосной. Зарубка — «L».

И еще. Под крестом, чуть прикопанное, почти не видно — лежал клочок плотной бумаги. Эдгар поднял. Это оказался обрывок кассетного вкладыша. Кино, «Группа крови», издание девяносто восьмого. На обрывке — карандашом, мелко, аккуратно, тем самым почерком, которым в институтах пишут диссертации:

«Эдгар, ты ведь умеешь читать имена. Прочти мое. Подскажу: оно начинается с твоего».

Он стоял. Снег падал. Было тихо. И — кошек не было. А в Зеленоградске так не бывает. Никогда. Кошки тут везде. Если кошек нет — значит, кошки знают что-то, чего ты пока не знаешь.

Эдгар обернулся.

За воротами, по дорожке между сосен, шел человек. Высокий, в черном пальто, без шапки. Шел медленно. Лица не было видно — далеко. Но в руке у человека был маленький деревянный крест. И человек шел сюда.

«Песен еще ненаписанных, сколько?»

Эдгар стоял. Он почему-то не побежал. Может быть, потому что реставратор привык: если на камне написано имя — оно уже там навсегда. Стереть нельзя. Только — прочесть.

Он смотрел, как черная фигура подходит. И думал о том, что бабка Марта была права. Кранц признал. Кранц всех своих узнает.

А Бомж в это время сидел дома, под кроватью на Гагарина, и из темноты светились два желтых глаза. Он не мяукал. Он ждал — вернется ли хозяин. Кошки в Зеленоградске всегда знают, кого ждать, а кого — уже нет.

Контракт был на три месяца. Работа — следить за автоматическим оборудованием маяка, вести журнал наблюдений, раз в неделю выходить на связь с береговой службой. Фёдор Алексеевич Крюков, пятьдесят два года, бывший инженер, разведённый, согласился не думая. Ему нужна была тишина. Ему нужно было быть одному.

Маяк стоял на скалистом мысу в двадцати километрах от ближайшего посёлка. Добраться можно было только по грунтовой дороге или на лодке. Постройка — конец девятнадцатого века, камень, семь этажей по узкой винтовой лестнице, жилые комнаты на втором и третьем, механизмы выше, фонарь — на самой вершине.

Первые три недели были именно тем, чего он хотел. Тишина, море, скалы. Ветер, который никогда не прекращался — он стал фоном, как гул холодильника в городской квартире, только лучше. Журнал наблюдений заполнялся методично: погода, видимость, работа оборудования. Пять строк в день. Иногда три.

Потом начались туманы.

В этих местах туман в октябре — обычное явление. Береговая служба предупреждала. Белая стена, которая приходит ночью и уходит к полудню. Фонарь маяка работал автоматически, сигнальная сирена — по расписанию. Фёдор наблюдал туман из окна и находил в нём что-то почти умиротворяющее.

До той ночи, когда в тумане появились огни.

Он проснулся около трёх. Лежал, слушая ветер и далёкий рёв сирены. Потом встал — проверить оборудование, старая привычка. Вышел на открытую площадку третьего этажа, посмотрел вниз.

Туман был густым, почти твёрдым на вид. Маяк уходил в него как игла в вату. И где-то внизу, в белой мути у подножия скалы — там, где не было ни дороги, ни причала, ни вообще ничего, кроме острых чёрных камней и прибоя — горели огни.

Два огня. Жёлтых. Неподвижных. На расстоянии примерно метра друг от друга.

Фёдор смотрел долго. Огни не двигались. Не качались, как фонарь на лодке в волне. Просто стояли в тумане у самой воды.

Он решил: рыбаки. Нашли укрытие у скалы. Утром — предложить горячего чаю.

Утром тумана не было. У скалы не было никаких лодок. Фёдор спустился вниз, обошёл основание маяка по узкой тропе. У воды — только камни, бурые водоросли и несколько разбитых ракушек. Никаких следов людей. Никаких костров. Ничего.

Он записал в журнале: «Огни неустановленного происхождения. Возможно, рыболовное судно в тумане.» И забыл.

Следующий туман пришёл через четыре дня. Фёдор не спал — читал при лампе. Около двух ночи поднял взгляд от книги и посмотрел в окно.

Огни стояли там же. Два жёлтых пятна в белой мути, у самых камней.

На этот раз Фёдор взял бинокль. Долго настраивал резкость. Туман размывал всё, превращал контуры в призраки контуров. Но когда изображение стало чуть чётче, он понял: огни не стоят на земле. Они находятся примерно на высоте человеческого роста. И они направлены вверх. На него.

Фёдор опустил бинокль. Взял снова. Огни не двигались.

Потом туман чуть сгустился, и они исчезли.

Он не спал до рассвета. Утром спустился к скале снова. Ничего. Только один новый след на камне — длинная тёмная полоса, как будто что-то тащили от воды к основанию маяка. Или от маяка к воде.

Он выходил на связь с береговой службой в пятницу. Спросил осторожно: бывают ли в этих водах ночные рыбаки? Долгая пауза. Потом голос оператора, немного суше обычного: «В этом районе не рыбачат. Там слишком опасно. Камни.»

Фёдор записал в журнал: «Огни повторялись.» И больше ничего.

Туманы приходили каждые четыре-пять дней. Огни — тоже. Всегда в одном месте. Всегда два. Фёдор перестал смотреть в бинокль. Просто смотрел из окна и ждал, когда туман скроет их.

На шестой раз огней было три.

Он нашёл в кладовке старую документацию — выцветшие бумаги в промасленной папке. Читал при лампе поздно ночью.

Первый смотритель маяка — Карл Юханссон, финн. Умер в 1902 году. Сердце. Похоронен у подножия маяка, по его завещанию.

Его жена — Анна Юханссон. Умерла в 1902 году, в тот же год. Утонула, пытаясь добраться до посёлка во время шторма.

Их сын — Эрик Юханссон, девятнадцати лет. Пропал в 1902 году. Тело не найдено.

Фёдор закрыл папку. Посмотрел в окно.

Туман. Три огня. Неподвижные. Ждущие.

Он понял несколько вещей. Что тишина здесь именно та, которая ему нужна. Что он почти привык к огням. Что место его принимает — медленно, но верно.

Это было последнее, что по-настоящему тревожило его — не сами огни, а это спокойствие. Это ощущение, что он подходит к этому месту.

В следующую пятницу он не вышел на связь с береговой службой.

Просто не вышел.