Глина помнит

Дорога кончилась за Ольховкой. Просто — взяла и кончилась. Асфальт перешёл в грунтовку, грунтовка в колею, колея — в направление. Лена выключила навигатор, который последние двадцать минут врал с вдохновением шулера.

Село Верхние Гари. Четырнадцать домов, если верить карте. Она насчитала девять. Впрочем, с такого расстояния могла ошибиться.

Мог ошибиться и навигатор.

Георгий Ильич Басов — «знаменитый керамист-отшельник», как написала редактор Инна, отправляя Лену в командировку. Журнал «Ремесло» хотел большой материал: фотографии мастерской, интервью, портрет на фоне печи. «Он гений, — сказала Инна, ковыряя салат палочкой для суши. — Его вазы покупают в Японии. А живёт чёрт знает где». Чёрт знал точнее Яндекс-карт: место выглядело так, будто картографы добрались сюда, поплакали и уехали.

Дом Басова она нашла по дыму. Белёсый, густой — он лез из трубы в безветренный июльский воздух. Кто топит в июле? Керамист. Печь для обжига. Логично. Лена так себе и сказала: логично. Голос прозвучал неубедительно, и она мысленно повторила ещё раз.

Постучала. Ещё раз. Дверь оказалась не заперта — из глубины дома доносилось радио.

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна...»

Цой. Запись дрянная, с шорохом и плаванием — кассета, перемотанная столько раз, что плёнка вот-вот порвётся. Голос тонул в шипении и выныривал, как утопающий.

Мастерская занимала весь первый этаж. Нет — мастерская и была первым этажом. Стеллажи от пола до потолка, и на каждом — лица. Не горшки, не вазы, не чашки. Маски. Глиняные, обожжённые до каменной твёрдости, размером один к одному. С закрытыми глазами. С чуть приоткрытыми губами. Десятки. Женские, мужские, молодые, старые. Лена подумала: посмертные? Нет. Слишком живые. Морщинки у глаз, ямочка на щеке, родинка над бровью — каждая маска была конкретным, узнаваемым лицом. Чьим-то.

— Вы из журнала?

Обернулась. Басов стоял в дверном проёме. Невысокий, жилистый, лет шестидесяти с хвостиком. Фартук заляпан серой глиной. Руки — тоже. Глина под ногтями, в трещинах кожи на ладонях, в волосах на предплечьях. Человек-глина.

— Лена. Корнеева. — Протянула руку и тут же пожалела: его ладонь была как наждачная бумага, зернистость сороковка.

— Чаю?

Не ждал ответа. Пошёл на кухню, загремел чайником. Кухня пахла чем-то сладковатым — не едой, не травами. Подгоревший сахар? Нет. Что-то другое. Густое, тяжёлое, оно висело в воздухе, как невидимый занавес, и Лена прошла сквозь него.

— Все маски — ваша работа?

— Моя. — Поставил перед ней кружку. Чай мутный, с веточкой чабреца. — Лепка с натуры. Приглашаю модель, она сидит, я леплю. Два-три часа на сеанс.

— И люди приезжают сюда? В такую...

— Удивитесь. — Улыбнулся. Улыбка нормальная, даже тёплая. Лена подумала о замке на входной двери — амбарном, тяжёлом, который она заметила снаружи. Зачем амбарный замок на двери, которая не заперта?

Ей отвели комнату на втором этаже. Маленькая, чистая, с окном на сад. Сад поражал: зелень такая яростная, будто землю кормили стимуляторами. Помидоры — каждый с детский кулак. Георгины выше забора. Компостная куча у дальней стенки — метра три в диаметре, не меньше.

— Земля хорошая, — сказал Басов, заметив её взгляд. — Жирный чернозём. Всё прёт.

Ночью она не могла уснуть. Жара, комары, и этот запах — тот самый, сладковатый — теперь сильнее. Он просачивался в форточку вместе с ночным воздухом. Печь горела: через окно Лена видела оранжевые отсветы на стене сарая. Два часа ночи. А он обжигал.

Из радио внизу — «...Те, кому нечего ждать, садятся в седло, их не догнать, уже не догнать...» — Цой опять, или ещё, или кассета шла по кругу, застряв в вечном повторе.

Утром она сделала глупость. Или единственную правильную вещь — это зависит от того, чем кончится день.

Полезла в сарай. Просто хотела снять печь для журнала — обжиговая печь керамиста, нормальный кадр для статьи. Логично. Она опять подумала это слово и опять себе не поверила.

Печь была не деревенская. Промышленная. Газовая, с толстыми шамотными стенками, с цифровым термодатчиком. Дисплей показывал 1200°C.

Тысяча двести.

Для керамики хватает восьмисот. Для фарфора — тысячи, может чуть больше. Тысяча двести — это территория другого обжига.

(Какого — она запретила себе формулировать.)

За печью, в щели между кирпичной кладкой и стеной, рука нащупала мешок. Полиэтилен, стянутый узлом. Внутри — платье. Летнее, хлопковое, с подсолнухами. Размер — сорок четвёртый или шестой; Лена зачем-то посмотрела на бирку. И сумочка: маленькая, из кожзама, с коротким ремешком. Пустая. Ни документов, ни ключей. Ничего.

Одна деталь в голове не помещалась: платье было свежим. Не пыльным, не пожелтевшим. Свежим.

Она запихнула мешок обратно. Руки ходили ходуном. Может, ерунда. Старая одежда. Бывшая жена, подруга, модель забыла после сеанса. Бывает.

Бывает?

Вышла из сарая и наткнулась на Басова. Он стоял у двери — прямо у двери, вплотную, как будто ждал. Улыбался.

— Нашли что-нибудь интересное?

Вечером она снимала мастерскую, а он рассказывал о глине, о температурных режимах, о японской технике раку, о том, что глина — единственный честный материал, потому что помнит каждое прикосновение. «Пальцы оставляют след, — говорил он, перебирая маски на полке, трогая их так, как трогают живое лицо. — Глина не врёт. Глина помнит руки».

Лена кивала. Записывала. Думала о платье с подсолнухами. О том, что телефон здесь не ловит — ни одной палочки с самого приезда. О том, что её машина стоит на единственной дороге, и дорога проходит мимо его окон.

Потом пересчитала маски. Сорок три. Сорок три лица с закрытыми глазами. «Лепка с натуры», сказал он. Сорок три модели, приехавших в место, откуда не позвонишь.

Перед сном проверила дверь комнаты. Замка не было. Точнее — был, но снаружи. Щеколда, латунная, простая. Изнутри — ничего. Ни крючка, ни задвижки, ни ручки с поворотом. Просто дверь, которую можно запереть только с той стороны.

Она стояла у окна и смотрела на сад. Печь пульсировала оранжевым в темноте сарая. Запах стал привычным — она перестала его выделять из воздуха. Это пугало больше всего.

На полке у кровати — книга. «Технология обжига керамических масс», «Стройиздат», 1978 год. На полях — карандашные пометки мелким почерком. Страница сто сорок: «Костная мука — добавка для повышения прочности. Температура полного распада органики — 1100–1200°C. Время цикла — 2–3 часа». Рядом с фразой «полный распад» — рисунок. Маленький, кривой смайлик. Точки-глаза, дуга-улыбка.

Лена закрыла книгу.

Внизу хлопнула дверь. Шаги по лестнице. Медленные. Ровные. Третья ступенька скрипнула — она это запомнила.

Четвёртая.

Пятая.

Он мурлыкал себе под нос. «Спокойная ночь...»

Шаги остановились у её двери.

Тишина.

Минута. Или две. Или восемь — кто считал. Лена стояла босиком на половице и смотрела на щель под дверью. Тень. Неподвижная. Широкая.

Потом шаги двинулись дальше, наверх, на чердак. Скрипнула дверца. Стало тихо.

Лена не спала до рассвета. В четыре утра — небо серое, птицы орут как оглашённые — она собрала рюкзак, спустилась по лестнице (пропуская третью ступеньку), вышла к машине. Ключ в замок зажигания. Повернула.

Мотор не завёлся.

Ещё раз. Ещё.

Капот. Открыла. Даже в предрассветном свете было видно: провода зажигания аккуратно отсоединены и уложены рядком на аккумуляторе. Параллельно друг другу. На равном расстоянии.

Как маски на полке.

— Уже уезжаете?

Он стоял на крыльце. В фартуке, с кружкой чая. Улыбался.

Из сарая тянуло сладким.