Лента контента

Дорога кончилась. Просто — и всё. За Ольховкой асфальт потерялся, превратился в щебень, потом в рыжую грязь, потом вообще в направление. Лена выключила навигатор. Минут двадцать он истошно вещал из динамика, совершенно не совпадая с тем, что было за окном.

Верхние Гари. На карте — четырнадцать домов. Она насчитала девять, может, десять — издалека сложно. Один вроде полуразвалился. Или это сарай. Кто его знает.

Навигатор тоже кто его знает.

Георгий Ильич Басов. Инна, редактор, назвала его «знаменитым керамистом-отшельником». Смешно. Женщина вообще любила громкие слова. Журналу нужен был материал — фотки мастерской, интервью, портрет на фоне печи. Она ковыряла суши палочкой, которая стоила больше, чем его вазы на дешёвых аукционах. «Гений, — сказала, не глядя. — Его покупают в Японии». Может, и правда. Но жить здесь — при такой интернет-славе — странновато. До места доехать казалось почти нереальным: дороги нет, лицо у навигатора совсем беспомощное, будто он, как и картографы, когда-то добрался сюда, поплакал и уехал назад.

Дым нашла первым. Белый, плотный — валил из трубы в неподвижный июльский зной. Кто жжёт в июле? Смешно. Печь же. Для обжига. Логично. Она это проговорила вслух, и голос прозвучал неловко, как ложь.

Постучала. Ещё раз. Дверь не была заперта. Изнутри — радио.

«Тем, кто ложится спать...»

Цой. Кассета, явно переписанная раз двадцать минимум — плёнка кое-где провисла, звук плыл. Голос утопающего, всё подряд тонет в шипении и вдруг всплывает, и опять назад.

Первый этаж был мастерской. Нет, первый этаж — это была мастерская. Полки от пола до потолка. На каждой полке — лица. Не горшки. Не вазы. Маски. Глиняные, твёрдые как камень, в натуральную величину. С закрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Десятки штук. Женские, мужские, молодые, старые, совсем высохшие лица и лица с морщинами у глаз, с ямочками. Каждая маска была кем-то. Конкретным. Узнаваемым. Лена подумала — посмертные? Нет. Слишком живые для этого. В них была жизнь, какая-то... да, живые они были просто. Каждая родинка, каждая морщинка — это чьё-то реальное лицо, отпечатанное в глине и обожженное.

— Вы из журнала?

Обернулась. Он стоял в проёме двери. Невысокий мужик, жилистый, лет шестидесяти — или семидесяти, черт его разбери. В фартуке, забрызганном глиной серой, липкой, свежей. Руки тоже. Глина повсюду — под ногтями, в трещинах кожи на ладонях, даже в волосах на предплечьях. Человек, слитный с материалом.

— Лена. Корнеева.

Протянула руку. Его ладонь была как наждачная бумага, грубая, ранящая. Она пожалела сразу.

— Чаю?

Он не дождался ответа. Прошёл на кухню, загремел чайником, водой. На кухне пахло чем-то сладким, не едой, не травами. Подгоревший сахар? Нет, что-то другое. Тяжёлое, густое, оно висело в воздухе, как занавес невидимый, и она его вдохнула, пройдя сквозь него.

— Все они ваши? Маски-то?

— Мои. — Поставил кружку перед ней. Чай мутный, с веточкой чего-то. Чабреца, может. — Я их леплю с натуры. Приглашаю модель, она сидит, я работаю. Два-три часа на сеанс, редко больше.

— И люди сюда приезжают? В такое... — Она не доделала предложение.

— Удивитесь. — Улыбнулся он. Улыбка нормальная, даже тёплая. Она заметила — на входной двери висел замок. Амбарный. Тяжёлый, старый. А дверь не заперта? Странновато.

На втором этаже ей показали комнату. Маленькая, чистая. Окно выходило на сад, и сад был просто дикий — зелень какая-то буйная, ненормальная, будто землю кормили стимуляторами, все эти помидоры с кулак детский, георгины выше забора, куча компоста метра три в высоту у дальней стенки.

— Земля хорошая, — заметил Басов, видя её взгляд. — Чернозём жирный. Прёт всё.

Ночью спать не удалось. Жара, комары, и этот запах — сладковатый, тяжёлый — теперь откуда-то из форточки, прямо с ночным воздухом. Печь горела в сарае: через окно видны были оранжевые отсветы на стене. Два часа ночи. Он там, в сарае, что-то обжигал.

Радио внизу играло. Цой, кажется, или кассета по кругу, застряла в вечном повторе, все одно и то же: «те, кому нечего ждать, садятся в седло...» Слова не меняются, музыка не меняется.

Утром она сделала что-то глупое. Или единственно правильное — зависит от того, как день закончится.

Полезла в сарай. Хотела снять печь для журнала — кадр будет нормальный, обжиговая печь мастера. Логично. Она подумала это слово и себе не поверила, как в прошлый раз.

Печь оказалась не деревенской. Промышленная. Газовая, толстые шамотные стенки, цифровой термодатчик. На дисплее — 1200°C.

Тысяча двести.

Для керамики достаточно восьмисот, для фарфора тысячи, может, чуть больше. Тысяча двести — это уже совсем другое. Совсем другое дело.

(Какое именно — она себе запретила думать.)

За печью, в щели между кирпичами и стеной, рука нащупала мешок. Полиэтилен, узел завязан. Внутри — платье. Летнее, хлопок, с подсолнухами. Сорок четвёртый размер, может, сорок второй; она зачем-то посмотрела на бирку. И ещё сумочка — маленькая, кожзам, короткий ремешок. Пустая. Ни документов, ни ключей. Ничего.

Одно не сходилось: платье было свежим. Не пыльное, не пожелтевшее, совсем свежее.

Она запихнула мешок обратно, спешно, руки тряслись. Может, ничего. Старая одежда. Может, модель что-то забыла после сеанса, или жена какая-то, бывшая. Бывает же такое.

Бывает?

Вышла, наткнулась на него прямо у двери. Он стоял ровно в проёме, прямо, как будто ждал. Улыбался.

— Нашли что-нибудь?

Вечером она снимала мастерскую, он рассказывал — про глину, температуры, японскую технику раку, что глина — единственный честный материал, помнит каждое прикосновение. «Пальцы оставляют след, — говорил, перебирая маски на полке, трогая их как живые лица. — Глина помнит. Глина не врёт». Она кивала, записывала, думала о платье с подсолнухами. О том, что телефон здесь не ловит с самого приезда, ни одной палочки. О том, что её машина на единственной дороге, а дорога видна из его окна.

Пересчитала маски вечером. Сорок три. Сорок три лица, закрытые глазами. Сорок три модели, которые приехали в место, откуда не позвонишь никому.

Перед сном проверила дверь. Замка изнутри не было. Щеколда была, латунная, простая, но только снаружи. Изнутри — ничего. Ни крючка, ни задвижки. Дверь, которую можно запереть только с той стороны.

Она стояла у окна, смотрела на сад. Печь пульсировала оранжевым в тёмном сарае. Запах стал привычным — она его больше не выделяла из воздуха. Это пугало больше всего.

На полке у кровати — книга. «Технология обжига керамических масс», 1978 год. На полях — пометки карандашом, мелкий почерк. Страница сто сорок: «Костная мука — добавка для повышения прочности. Температура полного распада органики — 1100–1200°C. Время цикла — 2–3 часа». Рядом с фразой «полный распад» — маленький рисунок, кривой смайлик. Точки-глаза, дуга-улыбка.

Она закрыла книгу.

Внизу хлопнула дверь. Шаги по лестнице — медленные, ровные. Третья ступень скрипнула. Она это запомнила.

Четвёртая.

Пятая.

Он мурлыкал что-то. «Спокойная ночь...»

Шаги остановились перед её дверью.

Тишина.

Минута. Две. Восемь — кто считал. Лена стояла босиком и смотрела на щель под дверью. Тень. Неподвижная. Широкая.

Потом шаги двинулись дальше, наверх, на чердак. Скрипнула дверца. Стало тихо, как при гробе.

До рассвета не спала. В четыре утра — небо серое, птицы кричат как безумные — собрала рюкзак, спустилась (пропустив третью ступень), вышла к машине. Ключ в замок зажигания. Повернула.

Мотор не запустился.

Ещё раз. Ещё.

Открыла капот. Даже в предрассветном свете видно: провода зажигания отсоединены, аккуратно уложены рядком на аккумуляторе. Параллельно. На одинаковом расстоянии друг от друга.

Как маски на полке.

— Уже уезжаете?

Он стоял на крыльце. В фартуке, с кружкой чая. Улыбался.

Из сарая тянуло сладким.