Лента контента

Клятва в зале мёртвых зеркал

Инга проверила объектив в третий раз. Руки не дрожали — она не позволяла им дрожать, — но что-то внутри, какой-то древний инстинкт, нашёптывал: разворачивайся и уезжай.

Усадьба Вольских стояла в тридцати километрах от ближайшего города, в конце аллеи из мёртвых лип. Деревья давно высохли, но не упали — стояли, как почётный караул, вытянув голые ветви к небу. Особняк за ними казался декорацией к фильму, который никто не захотел бы смотреть в одиночестве. Два этажа, облупившийся фасад цвета старой кости, заколоченные окна на первом этаже и — странно — идеально чистые на втором.

Заказ пришёл три недели назад. Анонимный перевод, двойная ставка, короткое письмо: «Свадебная съёмка. Усадьба Вольских. 18 октября. Приезжайте к шести вечера. Жених встретит вас лично».

Инга бралась за любые заказы — так было после развода, после потери студии, после всего. Двойная ставка не обсуждалась.

Он стоял на крыльце.

Марк Вольский — она узнала имя позже — был из тех мужчин, при виде которых забываешь, зачем достала телефон. Высокий, с тёмными волосами, зачёсанными назад, в чёрном костюме, который сидел так, будто был сшит не на него, а вместе с ним. Лицо — резкое, с высокими скулами и тенью на челюсти. А глаза — цвета мокрого асфальта после дождя.

— Вы Инга, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— А вы жених, — ответила она тем же тоном.

Он улыбнулся. Не широко — только один уголок рта дрогнул, — но Инга почувствовала, как в животе что-то сжалось. Не от страха. От чего-то значительно более опасного.

— Пойдёмте. Я покажу вам зал.

Он пропустил её вперёд, и она поймала его запах — что-то тёмное, древесное, с нотой дыма, будто он только что стоял у костра. Внутри усадьба была неожиданной. Пыльные полы, обвалившаяся штукатурка, паутина в углах — но в центральном зале горели свечи. Сотни свечей. Они стояли на полу, на подоконниках, на остатках мебели, и их пламя дрожало, хотя сквозняка не было.

А на стенах висели зеркала.

Огромные, в тяжёлых рамах, с потемневшей амальгамой — они отражали свечи, множили огоньки, и зал казался бесконечным коридором света и теней.

— Здесь венчались все Вольские, — сказал Марк, остановившись рядом с ней. Слишком близко. — С 1780 года. Каждый наследник. В этом зале.

— А зеркала?

— Традиция. Зеркала — свидетели. Они помнят каждую клятву.

Инга подняла камеру, сделала несколько кадров. В видоискателе зал выглядел ещё более жутким — свечи расплывались в золотые кляксы, а зеркала казались окнами в другие комнаты, где кто-то стоял и смотрел.

— Где невеста? — спросила Инга, опуская камеру.

Марк не ответил сразу. Он смотрел на одно из зеркал — самое большое, в раме из почерневшего серебра, — и выражение его лица изменилось. Стало мягче. Нежнее. Так смотрят на кого-то, кого любят до боли.

— Она будет, — сказал он наконец. — Она всегда приходит.

Что-то в его голосе заставило Ингу отступить на шаг. Но он повернулся к ней, и его глаза — этот мокрый асфальт — снова были спокойными, даже тёплыми.

— Пока мы ждём, можно я покажу вам дом? Здесь есть на что посмотреть.

Она должна была отказаться. Но вместо этого кивнула.

Он вёл её по коридорам, рассказывая историю семьи — голос был низким, бархатным, и Инга ловила себя на том, что слушает не слова, а интонации, и что идёт слишком близко к нему, и что каждый раз, когда он оборачивался, чтобы убедиться, что она рядом, её сердце делало что-то неуместное.

На втором этаже он остановился у двери.

— Комната невесты, — сказал он. — Здесь они готовились. Все невесты Вольских.

Он открыл дверь. Комната была маленькой, с овальным зеркалом на стене и букетом чёрных роз на туалетном столике. Розы были свежими.

— Вы принесли цветы? — спросила Инга.

— Нет.

Она посмотрела на него. Он не шутил.

— Марк, — она впервые произнесла его имя вслух, и это ощущалось странно интимно, — что здесь происходит? Где гости? Где невеста? Почему вы один?

Он шагнул к ней. Не угрожающе — медленно, давая ей возможность отступить. Она не отступила.

— Моя невеста... — он замолчал, подбирая слова. — Она не совсем здесь. И не совсем отсюда. Я возвращаюсь каждый год в этот день. Ставлю свечи. Вешаю зеркала. И жду.

— Жду чего?

— Когда она отразится.

Инга почувствовала, как по спине прошёл холод. Но Марк стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, и это тепло было реальнее любого холода.

— Вы думаете, я сумасшедший, — сказал он. Не спросил.

— Я думаю, что вы самый красивый сумасшедший, которого я встречала.

Он рассмеялся — коротко, неожиданно, и смех изменил его лицо, сделал моложе, человечнее. А потом он поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Его пальцы были горячими.

— Вы не боитесь, — сказал он с удивлением.

— Я боюсь. Но не вас.

Это была правда. Она боялась того, что чувствовала. Этого притяжения, иррационального, мгновенного, словно кто-то внутри неё узнал его — не лицо, не имя, а что-то глубже.

Они спустились обратно в зал. Свечи горели ровнее, и тени на стенах замерли, словно тоже ждали. Марк встал перед большим зеркалом и замер.

— Скоро, — прошептал он.

Инга подняла камеру — инстинктивно, потому что это было единственное, что она умела делать, когда мир переставал подчиняться правилам. Она смотрела в видоискатель, наводила фокус на Марка, на его отражение в зеркале, и—

Она опустила камеру. Подняла снова. Проморгалась.

В зеркале рядом с Марком стояла женщина. В белом платье, старомодном, с кружевной вуалью. Инга видела её только в отражении — в реальном зале рядом с Марком не было никого.

— Марк...

Он обернулся. На его лице было выражение, от которого у Инги перехватило дыхание — такая нежность, такая тоска, такая любовь, что это было почти непристойно, как если бы она подсмотрела чей-то самый сокровенный момент.

— Снимайте, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Я ни разу не видел её на фотографии.

Инга снимала. Её пальцы нажимали кнопку затвора снова и снова, а в видоискателе Марк протягивал руку к зеркалу, и женщина по ту сторону протягивала руку навстречу, и их пальцы почти соприкасались через стекло, и свечи вспыхнули ярче, и все зеркала в зале ожили — в каждом была она, в каждом — он, бесконечная галерея любви, разделённой стеклом и чем-то, чему Инга не знала названия.

А потом женщина в зеркале повернула голову и посмотрела прямо на Ингу.

И Инга узнала это лицо.

Она видела его каждый день.

В собственном зеркале.

Камера выпала из рук. Марк обернулся. Посмотрел на неё. Посмотрел на зеркало. Снова на неё.

— Значит, это ты, — сказал он, и его голос сломался.

Инга хотела сказать, что это невозможно, что она не та женщина, что зеркала лгут, что нужно уезжать, что она боится. Но вместо этого она подошла к нему. Встала рядом. И посмотрела в зеркало.

Два отражения — его и её — смотрели друг на друга. А между ними, в потемневшей глубине амальгамы, медленно таяло третье — в белом платье, с улыбкой, полной тайны и печали.

Марк взял Ингу за руку.

— Ты вернулась, — прошептал он.

И свечи погасли.

Венчание в доме без крыши

Глава первая. Приглашение цвета запёкшейся крови

Конверт лежал в почтовом ящике между счётом за электричество и рекламой стоматологии. Тёмно-бордовый, плотный, с восковой печатью — настоящей, вдавленной перстнем. Алина покрутила его в руках и вскрыла прямо на лестничной площадке.

«Лера Садовская и Кирилл Ворон имеют честь пригласить вас на торжество бракосочетания. Усадьба Чернолесье, Калужская область. 14 октября, суббота. Просим прибыть к пяти часам пополудни».

Ниже — приписка от руки, знакомым почерком Леры: «Алинка, умоляю, приезжай. Ты единственная, кого я хочу видеть. И не пугайся дома. Он красивее, чем кажется».

Алина не видела Леру три года. Та пропала из социальных сетей, сменила номер, и только изредка присылала открытки без обратного адреса — из Праги, Лиссабона, однажды из какой-то деревни в Черногории. Открытки пахли незнакомыми духами и были подписаны одинаково: «Я счастлива. Потом расскажу».

Теперь, значит, «потом» наступило.

Алина поехала.

***

Навигатор потерял сигнал за двадцать километров до точки назначения. Дорога сузилась до одной полосы, потом до грунтовки, потом до едва заметной колеи в высокой траве. Октябрьское небо висело низко, как театральный потолок, и сквозь него проступал закат — не золотой, а медно-красный, тревожный.

Усадьба открылась внезапно — за поворотом, за стеной разросшихся лип. Двухэтажный дом с колоннами, часть крыши провалена, окна второго этажа забиты фанерой, но первый этаж — горел. Не огнём. Светом. Сотни свечей стояли на подоконниках, на ступенях крыльца, на перилах балкона, и казалось, что дом дышит тёплым, живым пульсом.

Алина вышла из машины и услышала музыку — виолончель, низкую и тягучую, как предчувствие.

— Вы Алина?

Голос раздался сбоку, из темноты. Она вздрогнула.

Он стоял у колонны — высокий, в чёрном пальто поверх белой рубашки, расстёгнутой на две пуговицы. Тёмные волосы зачёсаны назад, и через левую бровь — тонкий белый шрам, рассекавший её пополам. Он не портил лицо. Он делал его невозможным — таким, на которое смотришь слишком долго, а потом не можешь вспомнить, почему не отвернулась.

— Кирилл, — сказал он. — Жених.

Он протянул руку. Ладонь оказалась горячей, сухой и твёрдой, и он задержал её пальцы на полсекунды дольше, чем следовало.

— Лера много о вас рассказывала.

— А она о вас — ничего, — ответила Алина и тут же пожалела.

Но он улыбнулся — медленно, одним уголком рта, и в этой улыбке не было обиды. Было что-то другое. Узнавание.

— Это на неё похоже, — сказал он. — Идёмте. Она ждёт.

Глава вторая. Дом, который помнит

Внутри усадьба была другой. Кто-то — или что-то — превратил разруху в декорацию. Облупившиеся стены обвили гирлянды из сухих роз и плюща. Трещины в паркете заполнили воском, и он мерцал под ногами, как замёрзшая река. В большом зале, где когда-то танцевали, стояли длинные столы, накрытые тёмным бархатом, и над ними — люстра, настоящая, хрустальная, горящая десятками свечей.

Лера появилась из боковой двери — в платье цвета слоновой кости, с распущенными волосами, босая на холодном полу. Она бросилась к Алине, обняла, и от неё пахло теми самыми незнакомыми духами — сладко, тяжело, как ночной жасмин.

— Ты приехала, — выдохнула она. — Я боялась, что не приедешь.

— Ты исчезла на три года и прислала приглашение на свадьбу в руины. Как я могла не приехать?

Лера засмеялась, но смех оборвался слишком быстро.

— Здесь красиво, правда?

— Здесь... необычно. Лера, что это за место? И кто он?

Лера посмотрела на неё — и в её глазах мелькнуло благоговение. Так смотрят люди, стоящие на краю обрыва и решившие, что полёт стоит падения.

— Кирилл — это... Кирилл. Он нашёл меня, когда я потерялась. Это его дом. Его семьи. Он восстанавливает его.

— Восстанавливает? Тут крыши нет.

— Крыша — последнее, что он собирается чинить. Он говорит: зачем прятаться от неба?

Гостей было немного: пожилая пара, молодой мужчина с виолончелью, женщина-фотограф с серебряными кольцами на каждом пальце. Все смотрели на Кирилла с уважением, граничащим с чем-то иным.

А Кирилл смотрел на Алину.

Она замечала это каждый раз. Его взгляд — тёмный, внимательный, тяжёлый — уже был там, на ней, как будто никогда не уходил. Он не отводил глаз. Не смущался. Просто смотрел — словно читал что-то, написанное у неё под кожей.

Это было неприлично. Это был жених её подруги.

Это было невыносимо хорошо.

Глава третья. Церемония под открытым небом

Венчание провели в той части дома, где крыши не было. Октябрьское небо висело над ними, и первые звёзды прокалывали его, как булавки — чёрный бархат. Свечи горели в нишах стен, и тени двигались сами по себе — длинные, текучие, не совпадающие с людьми.

Кирилл стоял у импровизированного алтаря — каменной каминной полки, покрытой мхом. Когда Лера подошла к нему, он взял её руки и произнёс клятву — тихо, так что слышали только первые ряды.

— Я обещаю тебе всё, что у меня есть, — сказал он. — Дом, который помнит. Сад, который растёт. Себя — такого, какой я есть, со всем, что было до тебя.

Его голос на последних словах стал ниже, глуше. «Со всем, что было до тебя». Алина почувствовала, как по спине прошёл холодок — не от октябрьского ветра.

Лера сказала своё «да» — звонко, счастливо. Они поцеловались, и гости захлопали, и виолончель заиграла что-то широкое и тёплое.

А потом Кирилл посмотрел на Алину поверх Лериного плеча. Одну секунду. Может быть, две. И в его глазах было что-то, от чего она забыла, как дышать.

Она отвернулась первой.

Глава четвёртая. Вино и правда

После ужина гости разошлись по комнатам. Алина не могла уснуть.

Она вышла в коридор — тёмный, с единственной свечой на подоконнике в дальнем конце. И увидела его.

Кирилл стоял у окна, в одной рубашке, и смотрел в сад. В руке — бокал вина, почти пустой.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Дом слишком... тихий.

— Это не тишина. Это он слушает.

Она подошла ближе, чем следовало. Он пах дымом и чем-то хвойным — не одеколон, а сам воздух этого места, въевшийся в кожу.

— Лера счастлива с вами? — спросила Алина.

— Вы спрашиваете или проверяете?

— Проверяю.

Он повернулся. Расстояние между ними было — ладонь, не больше. Свеча дрожала, и его шрам то появлялся, то исчезал в полутьме.

— Лера видит во мне то, что хочет видеть. Все так делают. Вы — нет.

— Вы не знаете, что я вижу.

— Вижу, что вам страшно. Но вы не уходите.

Алина сделала шаг назад. Сердце билось не в груди — в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Вы женились три часа назад.

— Я знаю.

— Тогда не смотрите на меня так.

Он наклонил голову и улыбнулся той самой улыбкой, от которой хотелось одновременно бежать и остаться навсегда.

— Как — так?

— Как будто это я должна была стоять у алтаря.

Тишина. Свеча мигнула. Где-то в глубине дома скрипнула половица — или это старый дом вздохнул, как человек, знающий чужие тайны.

— Спокойной ночи, Алина, — сказал он наконец.

Он ушёл первым. Она стояла в коридоре ещё долго, прижав ладони к горящим щекам.

Глава пятая. Утро, которое ничего не объяснило

Она проснулась от солнца. За окном серый кот с рваным ухом сидел на каменных перилах террасы и смотрел на неё с выражением вежливого упрёка.

За завтраком Лера была лучезарна. Она обнимала Кирилла, смеялась, говорила о планах — теплицы, реставрация восточного крыла, мастерская.

Кирилл ел молча. Он не смотрел на Алину. Совсем. Ни разу.

Это было хуже, чем если бы смотрел.

Когда Алина уезжала, Лера обняла её у машины.

— Приезжай ещё. Обещай.

— Обещаю, — сказала Алина и знала, что не приедет.

Она уже садилась в машину, когда увидела в зеркале заднего вида — он стоял на крыльце. Далеко, один, в своей чёрной рубашке, и ветер трепал ему волосы. Он не махал. Не улыбался.

Но он смотрел.

Алина выехала на шоссе. Навигатор нашёл сигнал, заиграло радио, мир стал обычным.

А на пассажирском сиденье лежала веточка плюща — откуда? — и пахла дымом, хвоей и чем-то, у чего нет названия, но от чего сердце сжимается, как кулак.

В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Сообщение из одной строки:

«Дом запомнил вас. И я тоже».

Она не ответила. Не удалила. Заблокировала — а через минуту разблокировала.

Впереди было четыреста километров, обычная жизнь и ни одной причины возвращаться.

Кроме одной.