Лента контента

Невеста по ошибке

Вера не верила в знаки судьбы. Она верила в сметы, дедлайны и надёжных подрядчиков. Но когда в два часа ночи ей позвонил незнакомый мужчина и предложил тройную ставку за оформление свадьбы к рассвету — в заброшенной усадьбе, без электричества, без согласований, без вопросов — она почему-то сказала «да».

Возможно, дело было в его голосе. Низкий, с хрипотцой, с едва уловимым акцентом — не иностранным, а скорее старомодным, словно человек привык говорить на языке, которого больше не существует.

Усадьба Заречье стояла в двадцати минутах от города, но казалась другим миром. За чугунными воротами начиналась подъездная аллея, заросшая шиповником, который в октябрьской темноте выглядел как колючая проволока. Дом — двухэтажный, с колоннами и провалившейся крышей правого крыла — был из тёмного кирпича, и луна ложилась на него, как серебряная пыль на рану.

Демьян ждал у входа с фонарём.

Первое, что подумала Вера: так не бывает. Люди так не выглядят. Не в реальности, не в три часа ночи, не на пороге руин. Он был высок, широкоплеч, с лицом, которое хотелось изучать — тёмные брови, прямой нос, губы, в которых пряталась то ли усмешка, то ли вызов. Волосы — чёрные, чуть длиннее, чем носят сейчас, — падали на лоб. А глаза были зелёными. Нечестно, невозможно зелёными, как бутылочное стекло на просвет.

— Вера? — Он поднял фонарь выше, и тени на его лице сместились, сделав скулы острее. — Спасибо, что приехали.

— За тройную ставку я бы приехала и на Луну, — ответила она, вытаскивая из фургона первую коробку.

Он забрал у неё коробку — молча, уверенно, так, что их пальцы соприкоснулись на мгновение. Его руки были горячими. Неестественно горячими для человека, стоявшего на холоде.

— Расскажите, что вы хотите, — сказала Вера, доставая блокнот.

— Как было раньше. Как здесь праздновали свадьбы сто лет назад. Свечи. Цветы. Ткани.

— А невеста? Какие у неё пожелания?

Он помолчал.

— Невеста доверяет моему вкусу.

Что-то в этой паузе зацепило Веру, как заноза. Но она списала это на усталость и принялась за работу.

Дом внутри был лучше, чем снаружи. Главный зал сохранился — высокие потолки с лепниной, камин из белого мрамора, широкие окна. Пол скрипел, но держал. Стены были голыми, но чистыми — кто-то явно готовил это место.

— Вы сами всё убрали? — спросила Вера, расстилая рулон бордового бархата.

— Я здесь давно, — ответил Демьян неопределённо.

Он помогал ей. Не как заказчик, который стоит в стороне и указывает, а как человек, привыкший работать руками. Подавал ткани, держал стремянку, когда она вешала гирлянды из сухих цветов. И каждый раз, когда их руки оказывались рядом, Вера чувствовала это тепло — настойчивое, обволакивающее, как если бы в нём горел невидимый огонь.

Они работали молча — хорошим, плотным молчанием, какое бывает между людьми, которые давно знакомы. Но они не были знакомы. Вера напоминала себе об этом каждые десять минут.

В четыре утра они остановились передохнуть. Демьян достал откуда-то бутылку вина и два бокала — настоящих, хрустальных, с тонкими ножками.

— Вино из подвала, — сказал он. — Ему лет больше, чем нам обоим.

Вино было тёмным и сладким, с привкусом чего-то незнакомого — не фруктов, не специй, а чего-то, чему Вера не могла подобрать названия. Но от него стало тепло и спокойно, и стены перестали казаться чужими.

— Расскажите о невесте, — попросила Вера. — Мне нужно понимать, для кого я это делаю.

Демьян поднёс бокал к губам, но не отпил. Смотрел на вино, как в зеркало.

— Она... — он поставил бокал. — Она художница. Она видит красоту там, где другие видят руины. Она не боится темноты. Она приехала бы в заброшенный дом посреди ночи, если бы кто-то попросил.

Вера замерла. Каждое слово звучало не как описание абстрактной невесты. Каждое слово звучало как описание неё.

— Демьян, — она отставила бокал. — Что происходит?

Он встал. Подошёл к камину, опёрся о мраморную полку, и свет свечей сделал его силуэт почти нереальным.

— Двести лет назад в этом доме жил мой предок. Он полюбил женщину не своего круга — художницу, дочь управляющего. Они должны были обвенчаться здесь, в этом зале. Но она не пришла.

— Почему?

— Её уговорили, что она ему не пара. Она уехала на рассвете. А он остался. И ждал.

— Всю жизнь?

— Всю жизнь.

Он повернулся к ней, и Вера увидела в его глазах что-то, чего там не должно было быть, — не двадцать, не тридцать, а сотни лет одиночества, спрессованные в один зелёный взгляд.

— Каждое поколение Вольских женится здесь, — продолжил он. — Каждый находит свою невесту. Кроме него. Кроме меня.

Вера встала.

— Вы сказали «кроме меня».

— Я сказал.

Между ними было три шага. Она могла бы не делать их. Могла бы собрать инструменты, забрать деньги и уехать. Утром она бы рассказала подруге эту историю как анекдот: представляешь, псих заманил меня в заброшенный дом.

Но его глаза.

Эти невозможные, нечестные, бутылочно-зелёные глаза, в которых свечи горели ярче, чем в реальности.

Она сделала один шаг. Он не пошевелился, только дыхание стало глубже.

— Я не невеста, — сказала Вера. — Я декоратор. Вы наняли меня украсить зал.

— Я знаю.

— Я даже не в белом.

— Я знаю.

Второй шаг.

— Это безумие, — сказала она.

— Да, — согласился он.

Третий шаг. Она стояла перед ним, задрав голову — он был выше на целую голову, — и чувствовала это тепло, исходящее от него, как от печи, как от огня, как от чего-то, что горело двести лет и не погасло.

— Скажите мне, что это всё неправда, — прошептала она. — Что вы обычный человек. Что вам просто нравятся старые дома.

Он поднял руку и коснулся её щеки. Его ладонь была обжигающей. И нежной.

— Я обычный человек, — сказал он тихо. — Которому нравятся старые дома.

Она должна была рассмеяться. Но не рассмеялась, потому что в этот момент за окном начало светать, и первый луч рассвета упал в зал через пыльное стекло, и Вера увидела: зал был прекрасен. Бархат, свечи, сухие цветы, гирлянды — всё, что она создала за эту ночь, сложилось в нечто большее, чем декорация. Это выглядело как обещание.

— У вас нет невесты, — сказала она. Не вопрос.

— У меня не было невесты, — поправил он. — До этой ночи.

Она отступила на полшага. Не от него — от себя, от того, как сильно хотелось остаться.

— Мы знакомы четыре часа.

— Иногда этого достаточно. Иногда достаточно одной ночи в старом доме, чтобы понять.

— Понять что?

Он наклонился ближе — не для поцелуя, нет, — и прошептал ей на ухо:

— Что ты не уедешь на рассвете.

За окном занималось утро. Розовое, холодное, беспощадно реальное. Свечи догорали. Вино в бокалах стало тёмным, как кровь. А Вера стояла в зале, который украсила для чужой свадьбы, перед мужчиной, которого знала четыре часа, и чувствовала, как что-то внутри неё — что-то очень старое, очень упрямое, давно забытое — медленно расправляет крылья.

— Я не уеду, — сказала она.

И двери усадьбы закрылись за её спиной.

Венчание в доме без крыши

Глава первая. Приглашение цвета запёкшейся крови

Конверт лежал в почтовом ящике между счётом за электричество и рекламой стоматологии. Тёмно-бордовый, плотный, с восковой печатью — настоящей, вдавленной перстнем. Алина покрутила его в руках и вскрыла прямо на лестничной площадке.

«Лера Садовская и Кирилл Ворон имеют честь пригласить вас на торжество бракосочетания. Усадьба Чернолесье, Калужская область. 14 октября, суббота. Просим прибыть к пяти часам пополудни».

Ниже — приписка от руки, знакомым почерком Леры: «Алинка, умоляю, приезжай. Ты единственная, кого я хочу видеть. И не пугайся дома. Он красивее, чем кажется».

Алина не видела Леру три года. Та пропала из социальных сетей, сменила номер, и только изредка присылала открытки без обратного адреса — из Праги, Лиссабона, однажды из какой-то деревни в Черногории. Открытки пахли незнакомыми духами и были подписаны одинаково: «Я счастлива. Потом расскажу».

Теперь, значит, «потом» наступило.

Алина поехала.

***

Навигатор потерял сигнал за двадцать километров до точки назначения. Дорога сузилась до одной полосы, потом до грунтовки, потом до едва заметной колеи в высокой траве. Октябрьское небо висело низко, как театральный потолок, и сквозь него проступал закат — не золотой, а медно-красный, тревожный.

Усадьба открылась внезапно — за поворотом, за стеной разросшихся лип. Двухэтажный дом с колоннами, часть крыши провалена, окна второго этажа забиты фанерой, но первый этаж — горел. Не огнём. Светом. Сотни свечей стояли на подоконниках, на ступенях крыльца, на перилах балкона, и казалось, что дом дышит тёплым, живым пульсом.

Алина вышла из машины и услышала музыку — виолончель, низкую и тягучую, как предчувствие.

— Вы Алина?

Голос раздался сбоку, из темноты. Она вздрогнула.

Он стоял у колонны — высокий, в чёрном пальто поверх белой рубашки, расстёгнутой на две пуговицы. Тёмные волосы зачёсаны назад, и через левую бровь — тонкий белый шрам, рассекавший её пополам. Он не портил лицо. Он делал его невозможным — таким, на которое смотришь слишком долго, а потом не можешь вспомнить, почему не отвернулась.

— Кирилл, — сказал он. — Жених.

Он протянул руку. Ладонь оказалась горячей, сухой и твёрдой, и он задержал её пальцы на полсекунды дольше, чем следовало.

— Лера много о вас рассказывала.

— А она о вас — ничего, — ответила Алина и тут же пожалела.

Но он улыбнулся — медленно, одним уголком рта, и в этой улыбке не было обиды. Было что-то другое. Узнавание.

— Это на неё похоже, — сказал он. — Идёмте. Она ждёт.

Глава вторая. Дом, который помнит

Внутри усадьба была другой. Кто-то — или что-то — превратил разруху в декорацию. Облупившиеся стены обвили гирлянды из сухих роз и плюща. Трещины в паркете заполнили воском, и он мерцал под ногами, как замёрзшая река. В большом зале, где когда-то танцевали, стояли длинные столы, накрытые тёмным бархатом, и над ними — люстра, настоящая, хрустальная, горящая десятками свечей.

Лера появилась из боковой двери — в платье цвета слоновой кости, с распущенными волосами, босая на холодном полу. Она бросилась к Алине, обняла, и от неё пахло теми самыми незнакомыми духами — сладко, тяжело, как ночной жасмин.

— Ты приехала, — выдохнула она. — Я боялась, что не приедешь.

— Ты исчезла на три года и прислала приглашение на свадьбу в руины. Как я могла не приехать?

Лера засмеялась, но смех оборвался слишком быстро.

— Здесь красиво, правда?

— Здесь... необычно. Лера, что это за место? И кто он?

Лера посмотрела на неё — и в её глазах мелькнуло благоговение. Так смотрят люди, стоящие на краю обрыва и решившие, что полёт стоит падения.

— Кирилл — это... Кирилл. Он нашёл меня, когда я потерялась. Это его дом. Его семьи. Он восстанавливает его.

— Восстанавливает? Тут крыши нет.

— Крыша — последнее, что он собирается чинить. Он говорит: зачем прятаться от неба?

Гостей было немного: пожилая пара, молодой мужчина с виолончелью, женщина-фотограф с серебряными кольцами на каждом пальце. Все смотрели на Кирилла с уважением, граничащим с чем-то иным.

А Кирилл смотрел на Алину.

Она замечала это каждый раз. Его взгляд — тёмный, внимательный, тяжёлый — уже был там, на ней, как будто никогда не уходил. Он не отводил глаз. Не смущался. Просто смотрел — словно читал что-то, написанное у неё под кожей.

Это было неприлично. Это был жених её подруги.

Это было невыносимо хорошо.

Глава третья. Церемония под открытым небом

Венчание провели в той части дома, где крыши не было. Октябрьское небо висело над ними, и первые звёзды прокалывали его, как булавки — чёрный бархат. Свечи горели в нишах стен, и тени двигались сами по себе — длинные, текучие, не совпадающие с людьми.

Кирилл стоял у импровизированного алтаря — каменной каминной полки, покрытой мхом. Когда Лера подошла к нему, он взял её руки и произнёс клятву — тихо, так что слышали только первые ряды.

— Я обещаю тебе всё, что у меня есть, — сказал он. — Дом, который помнит. Сад, который растёт. Себя — такого, какой я есть, со всем, что было до тебя.

Его голос на последних словах стал ниже, глуше. «Со всем, что было до тебя». Алина почувствовала, как по спине прошёл холодок — не от октябрьского ветра.

Лера сказала своё «да» — звонко, счастливо. Они поцеловались, и гости захлопали, и виолончель заиграла что-то широкое и тёплое.

А потом Кирилл посмотрел на Алину поверх Лериного плеча. Одну секунду. Может быть, две. И в его глазах было что-то, от чего она забыла, как дышать.

Она отвернулась первой.

Глава четвёртая. Вино и правда

После ужина гости разошлись по комнатам. Алина не могла уснуть.

Она вышла в коридор — тёмный, с единственной свечой на подоконнике в дальнем конце. И увидела его.

Кирилл стоял у окна, в одной рубашке, и смотрел в сад. В руке — бокал вина, почти пустой.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Дом слишком... тихий.

— Это не тишина. Это он слушает.

Она подошла ближе, чем следовало. Он пах дымом и чем-то хвойным — не одеколон, а сам воздух этого места, въевшийся в кожу.

— Лера счастлива с вами? — спросила Алина.

— Вы спрашиваете или проверяете?

— Проверяю.

Он повернулся. Расстояние между ними было — ладонь, не больше. Свеча дрожала, и его шрам то появлялся, то исчезал в полутьме.

— Лера видит во мне то, что хочет видеть. Все так делают. Вы — нет.

— Вы не знаете, что я вижу.

— Вижу, что вам страшно. Но вы не уходите.

Алина сделала шаг назад. Сердце билось не в груди — в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Вы женились три часа назад.

— Я знаю.

— Тогда не смотрите на меня так.

Он наклонил голову и улыбнулся той самой улыбкой, от которой хотелось одновременно бежать и остаться навсегда.

— Как — так?

— Как будто это я должна была стоять у алтаря.

Тишина. Свеча мигнула. Где-то в глубине дома скрипнула половица — или это старый дом вздохнул, как человек, знающий чужие тайны.

— Спокойной ночи, Алина, — сказал он наконец.

Он ушёл первым. Она стояла в коридоре ещё долго, прижав ладони к горящим щекам.

Глава пятая. Утро, которое ничего не объяснило

Она проснулась от солнца. За окном серый кот с рваным ухом сидел на каменных перилах террасы и смотрел на неё с выражением вежливого упрёка.

За завтраком Лера была лучезарна. Она обнимала Кирилла, смеялась, говорила о планах — теплицы, реставрация восточного крыла, мастерская.

Кирилл ел молча. Он не смотрел на Алину. Совсем. Ни разу.

Это было хуже, чем если бы смотрел.

Когда Алина уезжала, Лера обняла её у машины.

— Приезжай ещё. Обещай.

— Обещаю, — сказала Алина и знала, что не приедет.

Она уже садилась в машину, когда увидела в зеркале заднего вида — он стоял на крыльце. Далеко, один, в своей чёрной рубашке, и ветер трепал ему волосы. Он не махал. Не улыбался.

Но он смотрел.

Алина выехала на шоссе. Навигатор нашёл сигнал, заиграло радио, мир стал обычным.

А на пассажирском сиденье лежала веточка плюща — откуда? — и пахла дымом, хвоей и чем-то, у чего нет названия, но от чего сердце сжимается, как кулак.

В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Сообщение из одной строки:

«Дом запомнил вас. И я тоже».

Она не ответила. Не удалила. Заблокировала — а через минуту разблокировала.

Впереди было четыреста километров, обычная жизнь и ни одной причины возвращаться.

Кроме одной.